Руками, которые уже ему не принадлежали, он потянулся к Главе, не обращая внимания на то, что враг все же ударил пламенем, которое прятал, таил в надежде на внезапность.
Огонь обжег его кожу, и тут же застыл, опадая от соприкосновения с ледяными, почти черным ладонями Клода. Ничто уже не могло его остановить.
Пространство сужалось вокруг Главы, замерзало, превращая для того дыхание в заглатывание острых, режущих, граненных льдинок.
Те резали плоть Главы и снаружи, и изнутри. Разрывали бронхи, проникали в легкие, пропитываясь в кровь. Разносились ее горячим током по каждому сосуду, к каждому органу и члену. Замораживая, кристаллизуя, разрывая клетки.
И когда последний хриплый крик застыл в обледеневшем горле, Клод безразлично протянул руку и просто толкнул эту дьявольскую пародию на ледяную статую. Та закачалась, наполняя тишину обмерзшей комнаты гулким звоном. И, зависнув на долю секунды над полом, рухнула, рассыпаясь на миллиарды черных осколков, превратившись в ледяной порох. Становясь тем, что уже никому и никогда не возродить.
Ощущая внутри все больший холод, Клод медленно, с трудом повернулся, приблизившись к стене из черного льда, через который, словно через тонированное стекло за ним наблюдала Крис.
На поверхности льда с ее стороны имелись царапины и тонкие, разбегающиеся паутинки трещин.
Клод понятия не имел, как она смогла даже так повредить эти стены.
Из последних сил, обопрясь ладонями в лед так, чтобы они совпали с ее прижатыми с другой стороны руками, он губами, потерявшими чувствительность, прохрипел разрушающее заклинание.
И сделав единственный шаг, отделяющий его от любимой, рухнул, едва не подмяв под себя рыдающую, зовущую его Кристину, пытающуюся стать для него опорой.
Ледяная тьма сомкнулась в его сознании, застелила глаза плотным покровом. Поглотила Великого Магистра, забрав все, что он только мог, но не хотел предлагать той…
Перед ним маячил смутный, мерцающий, искрящийся золотистый свет. Его отблески злили, потому что Клод не мог их достать. Они слепили его, добавляя муки к боли, и так терзающей каждый атом того, что некогда являлось Клодом.
Он не знал, не имел понятия о времени и месте, не представлял себе, является ли материей, либо же давно превратился в развеянное по ветру пыльное воспоминание. Ничего не существовало в вакууме, которым стал Клод.
Ничего, кроме мельтешащего, настырного и такого манящего золотистого света, который заставлял его мыслить, принуждал тянуться за своими искрами. Согревал Великого Магистра, окутывая своим золотистым блеском.
Боль…
Все причиняло боль.
Тихий и мерный звук, словно воздух терся о воздух — он царапал, заживо сдирал кожу с тела Клода.
Мерные глухие удары, отчего-то ассоциирующиеся в его сознании с чем-то горячим и алым, барабанили по ушам с интенсивностью едущего по нему поезда.
И еле ощутимые прикосновения чего-то теплого и мягкого ощущались сродни втыканию раскаленных игл в каждый миллиметр его измученных мышц. Но Клод испытывал странную потребность в том, чтобы ни что и никогда не прекращало их.
Боль стала мерой его материальности на какой-то, неопределенно долгий и не измеренный отрезок времени, которого он так и не мог ощутить.
Ничего.
Только агония.
В какой-то момент в эту муку начали вплетаться другие ощущения.
Шелковистое прикосновение чего-то мягкого и гладкого. Тихий звук, который он смог вспомнить — дыхание, тщательно контролируемые вдохи и выдохи, будто бы кто-то боялся потревожить его покой этим звуком.
И почти неслышимый напев.
Все до той же мучительной боли знакомый голос, который пел Клоду о свете и тепле, окутывая его странными картинами, пока еще не определяемые разумом, но дарящие облегчение муки.
Колокольчик бубна, вплетающийся в этот напев, и такое желанное присутствие кого-то любимого и бесценно дорогого.
Того, кто давным-давно стало частью его самого.
А потом, спустя еще какое-то количество боли и темноты, его разбудил, заставил зажмуриться от режущего, слепящего света, влажный и горячий поцелуй. Нежный, томительный, полный такого объема чувств, который не преодолеть даже тьме и льдистому холоду.
— Кристина, — непослушные губы сами прошептали это имя, еще не имеющее образа. И тут же разум разорвало на части от безудержного потока воспоминаний и картинок всех их встреч и обеих жизней. — Крис! — преодолевая тягучую слабость и боль, которая так и не отпустила еще до конца его измученное тело, он поднял руки, чтобы сомкнуть их на теле любимой. — Моя маленькая ведьма, — шептал Клод ей в губы, слизывая своим поцелуем такие горячие и соленые слезы. — Из тебя все-таки вышла очень хорошая целительница, любимая, — сквозь спазм обожженного холодом горла, прохрипел Клод, с жадным вдохом уткнувшись в ее волосы.
Те шелковым покрывалом укрывали его грудь, даря то самое чувство тепла и мягкости.
Она ничего не смогла произнести, только всхлипнула.
И вдруг, с довольно приличной силой, стукнула его по лицу. Да так, что под тяжелыми веками вспыхнули звезды.
Великий Магистр застонал, не в силах даже обхватить раскрошившуюся голову руками.
