– А вы скоро пришли в себя, – заметил Курт одобрительно. – Вот уж и дерзить начали… Это неплохо. Стало быть, прошу прощения за неуместную шутку, огонь в вас еще не угас. А теперь еще один немаловажный вопрос. Среди всевозможных писаний, что я видел, кроме теоретических трудов по истории мифов, по классификации и толкованию сущности богов, демонов и прочей дряни – я видел и еще пару книг, содержащих указания практические.
– Нет, – откликнулся Штайн. – Никогда. Вы не станете мне верить, майстер инквизитор, но я верный католик, и никогда за всю мою жизнь мне не приходило в голову обратиться к чему-либо иному. Я никогда не помышлял, не допускал мысли о сотрудничестве с подобными силами – ни ради выгоды, ни по какой-либо еще причине.
– Да по́лно, – укоризненно возразил Курт. – При столь обширных сведениях – и не проверить их подлинность, не увериться, не попытаться увидеть своими глазами…
– Любопытно ли мне было? О да. Отрицать не стану. Сознаться, вы сказали… Сознаюсь. С целью прибытка, получения каких-либо сил в свое распоряжение, власти или чего-либо подобного – нет, этого я никогда не желал. Ради любопытства? Здесь признаюсь: да. Думал. Ведь есть в этих руководствах всевозможные обряды, не имеющие иной цели, кроме лишь только посмотреть, увидеть – и все. Да, я не раз думал о том, что – одним бы глазком…
– И что же – неужто вот так ни разу?
– Ни разу.
– Отчего же?
– Боязно, – пояснил Штайн с вялой полуулыбкой. – Я уж не мальчик, майстер Гессе, кое-что видел в своей жизни и понимаю: так просто ничего не дается. И уж тем паче – знание. Что, если я увижу там нечто, могущее ввергнуть меня в безумие? Или, быть может, какая-то часть моей души проникнется тем, что узрит? и я захочу пойти дальше?.. В каждом из нас таится дьявольское семя, лишь дайте ему благодатную почву – и взрастет. Человеку часто по душе все темное и запретное – еще со времен Адама и до наших дней, с их распутными домами, притонами и смертоубийством; думаю, многим из благополучных горожан это понравилось бы, испытай они подобные забавы хоть раз. Я человек, и я слаб. Я в себе не уверен – настолько.
– Так для чего тогда было все это? К чему, помимо медицинских изысканий, интересных и, быть может, нужных вам как лекарю, вы увлеклись и тем, что даже богословием назвать трудно?
– Услышав незнакомое слово из уст собеседника, майстер Гессе – неужто не спросите, каково его значение?
– Лишь только из интереса?
– Есть в нашей жизни то, о чем хотелось бы знать больше. Согласен, многим не любопытно ничто, кроме нужного на сей день, нужного для жизни, пропитания и не более… Но все это приходит потом. А детьми – мы спрашиваем у матери, почему бегут облака, пенится вода у мельницы, отчего зимою не бывает дождя и что скрывается там, за дождем и облаками. Жизнь вынуждает нас вскоре начинать думать о другом – о всходах, ценах, хозяйстве – но кое-кого из нас все еще продолжают занимать вопросы «что» и «почему».
– Вот поэтому у тебя столько работы, – подвел итог стриг, и Курт невесело усмехнулся, качнув головой:
– Да, господин профессор, здесь барон прав. Некоторые «почему» и особенно «что» – крайне опасны.
– О, я не стану спорить, – согласился Штайн, по-прежнему не поднимая глаз. – Я осознаю это. Именно потому, узнав, отчего дождь не льет зимою, я не думал, как добиться того, чтобы лил. Именно потому я и не допускал мысли пойди дальше, чем простое собирание фактов.
– И их систематизация, – продолжил Курт; старик кивнул. – Причем весьма неплохая. Довольно разумные заключения и примечания, соотношения и выводы… Интересные переводы уже известных трудов… Как я понимаю, вы знаете греческий?
– Не сказал бы, что в совершенстве, однако…
– Я видел также – у вас незаконченный труд?
– Да, – вздохнул Штайн болезненно. – И не один. Я всегда боялся, что не успею сделать многое из всего задуманного мною; и даже если б за мною не явились вы, майстер Гессе, все равно – слишком мало лет отпущено человеку для свершения всех его дел.
– Не поспоришь, – тихо согласился фон Вегерхоф, и Курт выразительно кашлянул, призывая его к сдержанности.
– Полагаю, при наличии толковых помощников вы успели бы многое, – заметил он; Штайн кивнул, на мгновение лишь вскинув глаза:
– И с этим спорить трудно. Однако таковых нет, и – я их даже не искал. Толковых, как вы сказали, найти сложно, а кроме того… За собственную выдержку я поручусь, но где уверенность в том, что, найдись такой – и он не возжелает погрузиться дальше? А если – не испугается, как я, если увлечется недозволительным? А кроме того, даже если сорвусь и я сам, если увлекусь, если погублю свой разум, душу – я погублю лишь свою. И на моей совести не будет гибели других.
– Что же, в таком случае, вы намеревались сделать со своей библиотекой, когда поняли бы, что дни ваши сочтены? Оставить как есть, здесь, в лаборатории? Доступной для прочих, за кого вы не поручитесь? Или – что?
