– Боитесь… – заметил Курт, и Эрих нервно дрогнул губами. – Понимаю. Не бойтесь. Если их тайное место будет раскрыто, обвинить в этом они могут не только вас – поверьте, не только вам Фема предоставила возможность донести, и вокруг вас наверняка еще не один и не трое, кому известно все то же дерево на опушке, то же дупло, тот же способ связи.
– Так значит, вы…
– Не значит, – возразил Курт, не дав ему договорить. – Не стану делать ничего подобного, как уже и сказал вам. Мог бы дать и слово, но… Совет на будущее, Эрих: не следует слишком доверять инквизиторскому слову. Обещаниям – иногда можно; клятвам, торжественным словам – не стоит.
– И вы говорите такое? – растерянно проронил юный рыцарь, на миг остановившись. – Неужели и вы, майстер инквизитор… Неужели совсем не почитаете все то, чему служите?
– Напротив, почитаю всей душой. Служу – всей душой. Отдаю – все, вплоть до души. Если будет надо, если того потребует восстановление той самой справедливости – готов и поступиться словом, и нарушить клятву. Это будет грех, но это будет
– А если не будет? Вы готовы отдать собственную душу на погибель?
– Если это потребуется. Если так будет надо. Если никак иначе… Хотите, скажу ересь? – предложил он с улыбкой, и Эрих настороженно покосился на собеседника, вновь придержав шаг. – «Как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно»; вы помните это? Никогда не думали, что, напротив, верхом христианской жертвенности является озаботиться сперва ближним своим, а уж после – собою?.. Я, конечно, не образец добродетели, – усмехнулся Курт, когда рыцарь смятенно замялся, – однако же, моя работа состоит в том, чтобы извлекать сучки, а сколько бревен останется при этом во мне самом – вопрос второстепенный. И если ради того, чтобы вынуть этот самый сучок, собственные глаза придется засыпать телегой бревен – я это сделаю, потому что так надо.
– А иначе – нельзя? Не ставя спасение других и собственную душу на разные чаши весов?
– Пытаюсь, – уже серьезно ответил Курт. – Пытаюсь, как могу. Вы еще мало видели в жизни, Эрих, так поверьте мне на слово: порою невозможно влезть в болото, чтобы вытащить тонущего, и не выпачкаться при том по уши.
– Или не утонуть самому?
– Случается и такое. Такова жизнь. Такова моя служба.
– Я вам не завидую, – тихо проронил Эрих, и он невесело усмехнулся:
– Да, завидного мало. Но кто-то же должен это делать – должен, чтобы не приходилось другим.
Тот не возразил, лишь молча вздохнув и вновь уставясь себе под ноги, и Курт тоже умолк надолго, давая ему как следует переварить услышанное и размышляя над тем, что услышал сам. Вывод из прошедшего разговора был очевиден: смерть одного из приглашенных не имеет отношения к делу, не имеет связи с расследованием, и Адельхайда вместе с давшим ей указания руководством, скорее всего, правы: не имеет никакого касательства к происходящему и присутствие в ульмской епархии «человека, похожего на Каспара».
На то, чтобы пересказать Адельхайде свои выкладки, Курт нашел лишь минуту – за коротким обедом царила тишина, в которой каждое слово, произнесенное даже шепотом, слышалось всем, и лишь после трапезы, проходя по освещенному коридору, он сумел вкратце изложить полученную информацию. «К нему надо бы подпустить вербовщика, – подвел итог Курт, – пока парня с такими заскоками если не Фема, то тевтонцы не прибрали к рукам», и та кивнула: «Вот вы этим и займетесь – по окончании дела, раз уж он к вам так благоволит».
По завершении обеда гости разбрелись по комнатам, и пообщаться удалось лишь с кучкой скучающей молодежи, устроившей вялую тренировочную потасовку на заднем дворе дома. Участие майстера инквизитора в их игрищах обеспечило поклонение новопосвященного рыцарства, для чего пришлось совершить над собою некоторое усилие и отказаться от самых эффективных и действенных приемов, каковые были бы сочтены, без сомнения, бесчестными, подлыми и низкими. Никакой отдачи, однако, кроме короткой разминки и беспредметного обсуждения тайн следовательской и рыцарской личной жизни, от проведенного во дворе часа Курт не получил.
К трапезе гости были созваны много раньше, чем вчерашним вечером, и начиналось застолье еще более пасмурно и тихо; судя по взглядам, бросаемым присутствующими друг на друга, за минувшие полдня фон Лауфенберг успел разругаться с фон Эбенхольцем, барон снова поцапался с сыном, фон Хайне равно не переносил всякого в этой зале, фогт косился на местного замкового капеллана с неодобрением, и лишь молодежь у дальней оконечности стола чуть слышно перешептывалась между собой, поглядывая на высшее общество настороженно. Владелица твердыни, кажется, не замечала ничего, и в тишине по временам слышался ее режущий слух сильный голос, повествующий о былых днях, о ценах на зерно и еврейских поползновениях на господство над добрыми христианами…
