– И вам доброго утра, майстер инквизитор, – отозвался юный рыцарь отстраненно, двинувшись в сторону, и Курт, развернувшись, пошел рядом. – В целом вы правы – большинство еще и не вылезли из постелей… Как вам этот праздник обжорства и пьянства? Пасхальные торжества… Думаю, Господь и представления не имел, какие неприличные излишества будут прикрывать его именем.
– А вы сегодня не в слишком-то благодушном расположении духа, господин фон Эбенхольц, – заметил Курт, и тот покривился:
– У меня к вам просьба, майстер инквизитор: если можно – без «господина». Отчего-то в ваших устах это звучит как издевательство.
– Вот уж не думал, – искренне отозвался Курт, и рыцарь передернул плечами:
– И тем не менее. Если можно. Эрих. Будь вы здесь в качестве имперского рыцаря – правила дозволяли бы перейти и вовсе на «ты», но сказать такое инквизитору у меня не повернется язык.
– Как угодно. Так вот… Эрих. Я заметил, что вы не особенно увлечены упомянутыми вами празднествами. Неужто зрелище поедающих свинину гостей так глубоко бередит вам душу?
– Свинину, – кивнул тот. – Гусей, куропаток, кур, уток. Телятину. Снова куропаток и гусей; вино, пиво, снова вино, и – все сначала. День за днем. Просыпаясь утром с посиневшими лицами, чтобы все продолжить…
– Вы снова повздорили с отцом, – подвел итог Курт и, встретив мрачный взгляд, ободряюще улыбнулся: – Ничего. Мне сказать можно. Мне можно сказать многое.
– Такова служба, да? – договорил Эрих тихо. – И часто говорят? Разумею – добровольно.
– Не поверите, – кивнул он, и тот неопределенно повел плечом, пойдя дальше молча и не глядя по сторонам.
– Это все – не то, – вздохнул вдруг юный рыцарь, вяло махнув рукой вокруг себя. – Когда близился день посвящения, я ждал его с трепетом. Ждал, как вступлю в какую-то другую жизнь. И клялся во всем, что говорили: «уважай слабого, будь защитником его, защитником вдов, сирот, всякого немощного, защищай женщину, она часто притесняется беззаконно; крепко держись слова, не лги, будь щедр, будь великодушен»… Если сейчас спросить – все вспомню, наизусть. И что же? И где все это? И какой с этого толк? Слабого убивают, вдов и сирот сживают со света, немощного попирают, женщины… Да вам ли не знать. Все эти песни, что вчера звучали – ложь, вы правы. Мы не оберегаем их – используем, и покажите мне хоть одного, кто будет «хранить образ в сердце» год за годом, оставаясь верным этому образу. Слово нарушается, не задумываясь, ложь – основа жизни, скупость – добродетель, великодушие – почитается слабостью. Правды нет нигде. Поначалу я соглашался со стариками – вот нравы! Не то, что прежде… Но теперь начинаю задумываться – а существовало ли оно вообще, то время, когда все это исполнялось, когда было в нашей жизни? Или это сказка – легенда, написанная теми, кто хотел бы, чтобы было так…
– Однако же, – осторожно возразил Курт, – так живут не все. Или вам ни разу не доводилось видеть человека, исполняющего писаные и устные законы рыцарства?
– Ни разу. Наверняка потому, что таких сразу убивают… Или они уходят в монастыри – там им и место с подобными идеями. Хотя, и монахи, виденные мною за мою пусть и недолгую жизнь, мало похожи на тех, кем обещали быть при постриге, и священство…
– …да и инквизиторы не сплошь ревнители истины, – докончил Курт и, когда в его сторону метнулся настороженный взгляд, махнул рукой: – Это правда. Никуда не денешься. Люди слабы, Эрих, в первую очередь – слабы духом, отсюда все беды, предательства, пороки.
– И как жить в окружении этих пороков? Если я не желаю жить, как они, не желаю
– Из низов, – подтвердил Курт благодушно, когда тот запнулся; Эрих кивнул:
– Стало быть, понятия не имеете, что это за мир. Это свора. Сожрут заживо, порвут на клочья, если только вы вздумаете быть не таким, как принято в их среде. Здесь все забыто, все то, что говорилось в тот особый день; здесь один закон – будь как мы или не будь вовсе. Вас от их напора защищает Знак, а я… Отец хочет, чтобы я был таким, как они. А я – не хочу. Я хочу другого.
– Справедливости?
– По меньшей мере. Если кто-то нарушает закон – за этим должна следовать кара. Ведь верно? Это справедливо.
– Но немилосердно… – пробормотал Курт тихо; Эрих кивнул:
– Пусть милосердие; но к раскаявшемуся. А здесь… Когда один из них поступает подло, поступает гнусно, предает идеи не только рыцарства – простую человечность! – от прочих требуется закрыть глаза, заткнуть уши, сомкнуть уста. Не видеть порока, не слышать жалоб обиженных, не говорить о том, что было. Покрывать друг друга, что бы и кто ни сделал. Это называется рыцарской братской общностью… к черту! Это называется потаканием злу. И любая попытка поступить правильно, поступить как до́лжно – называется предательством… И где сила, способная им воспрепятствовать? Где те, кто смогут поставить на место зарвавшегося хама, приструнить подлеца, наказать мерзавца…
– …как Фема, – продолжил Курт, и рыцарь кивнул, спохватившись лишь через мгновение и уронив взгляд в землю.
