У двери, долженствующей открыть путь в залу, стриг остановился и, одарив Адельхайду извиняющейся полуулыбкой, перебросил ее через плечо, точно ковер, тут же посерьезнев. «Вы – вперед», – знаком напомнил он Курту и приподнял раскрытую ладонь.
Пять, четыре, три…
Когда пригнулся последний палец, сжавшийся кулак рывком опустился, дав отмашку, фон Вегерхоф ударил по двери ногой, распахнув ее настежь, и Курт сорвался с места, подтолкнув замешкавшегося фогта в спину.
Что прозвучало в донесшемся справа и сверху крике, он не разобрал, да это было и не важно – важно было то, что крик этот отозвался стальным звоном арбалетного болта, взбившего камень там, где Курт был мгновение назад. За спиной не раздался вскрик или шум падающего тела, а значит, и стриг избежал стрелы. Лишь теперь запоздало пришло в голову, что фон Вегерхоф, хоть и рассказал о тайном ходе, не уточнил, как именно и где он укрыт, и если сейчас один из летящих им вслед снарядов упокоит стрига, что, как тот сам признался, не так уж сложно, отыскать этот выход в одиночку Курт попросту не сумеет. Разве что фогт все еще сохранится в этом состоянии внезапной уравновешенности…
До раскрытой двери часовни оставалось несколько шагов, мысли были поглощены лишь тем, что происходит там, за спиной, и тем, как не попасть под бьющие вдогонку стрелы, и когда что-то с пронзительным визгом вылетело из темноты одной из ниш, Курт просто не успел увернуться. Он покатился на выложенный двухцветной плиткой пол, видя перед собою горящие глаза и распахнутый рот с двумя рядами неправдоподобно белых зубов. Оба арбалета выскользнули из разжавшихся ладоней, отлетев далеко прочь по гладкому камню; пальцы, жесткие, как веревки, вцепились в его руку, закрывшую горло, и лишь тогда он сумел осознать, что это не Арвид и не Конрад – Хелена фон Люфтенхаймер, всю эту ночь жаждавшая действий и крови. В плиту рядом с головой ударил тяжелый наконечник, оросив лицо брызгами камня, лишь чудом не угодившими в глаза, с галереи донесся испуганно-гневный окрик, и остатками разума, поглощенного страхом и злостью, осмыслилось, что стрелять в птенца своего нанимателя они не станут, не станут стрелять и в Курта, пока он укрыт ее телом.
Это снова произошло само собою, без раздумий – висящие на запястье четки Курт забрал в пальцы, как, бывает, наматывают на кулак цепь в бесчестной уличной драке, и ударил в лицо над собой, вмяв деревянные бусины в висок с такой силой, на какую только был способен. Хелена завизжала, едва не оглушив, и отпрянула, прижав ладони к лицу; Курт вскочил следом и ударил снова – снова в лицо, в другой висок, попав по скуле и оставив на бледной коже крестообразный отпечаток.
Все случившееся заняло считанные секунды – это он осознал, увидев стрига, лишь теперь оказавшегося рядом. Бросив мельком взгляд на отвалившуюся к стене Хелену фон Люфтенхаймер, Курт ухватил ее за волосы, вздернув на ноги и подхватив на руки бессознательное тело, оказавшееся неожиданно легким, точно детское.
– Вперед, – подбодрил он фогта, замершего на пороге часовни, и ввалился за ним следом, услышав, как позади облегченно выдохнула Адельхайда.
– Отличный вышел щит; неплохо придумал, – отметила она, когда фон Вегерхоф толчком плеча захлопнул дверь и вопреки обещаниям аккуратно установил свою ношу на ноги; Курт поморщился, брезгливо сбросив с рук бледное тело с исчерканным ожогами лицом, и отступил на шаг.
– Ничего я не придумывал. Случилось спонтанно. Александер, долго стриг может быть в отру́бе?
– Почем мне знать, – отозвался тот, вдвигая огромный окованный засов в петли шириной с две ладони. – На моей памяти кастета из святых четок никто не применял.
– Лучше убейте ее, пока она не пришла в себя.
Нельзя сказать, что о фогте Курт забыл, однако на этот голос обернулся с растерянностью. Фон Люфтенхаймер стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене тяжело, точно пробежать довелось не несколько десятков шагов, а не менее полумили.
– Она слаба в сравнении с прочими, – продолжил наместник, глядя на неподвижное тело на полу, – однако все равно опасна.
В часовне царила почти полная темнота, две узкие бойницы с решеткой во внешней стене были закрыты толстыми ставнями, лишь слабые отсветы факелов из залы пробивались через круглый витраж под самым потолком, и невозможно было сказать, что за чувства сейчас отобразились на лице наместника. Мгновение прошло в полной тишине, нарушаемой лишь плеском воды, струящейся из стены в каменную чашу у входа.
– Это вы… о своей дочери? – наконец, уточнил Курт осторожно, и фогт распрямился.
– Это не моя дочь, – выговорил фон Люфтенхаймер четко. – Моей дочери больше нет. Это – одна из тварей, и лучше вам убить ее.
– Мы возьмем ее с собой, – возразил стриг, когда Курт с сомнением посмотрел на неподвижное тело. – Арвид ценит своих птенцов, а в нашем положении заложник не помешает.
– Слуга и стрига за вашей спиной – это не заложники, – тихо отозвался фогт, закрыв глаза и тяжело выдохнув. – Это горячий уголь в мешке с порохом.
