– Именно потому ваша жизнь так важна, – подтвердил Курт, видя, как подобрался стриг, готовясь сорваться с места. – Суда над вами не будет, поверьте. И никто не намерен вас устранять, если вы намекали сейчас на подобное развитие событий. Да, теперь вам известно многое, очень многое… и это хорошо. Не будет недопонимания в будущем, когда имперским служителям доведется сотрудничать с Конгрегацией в этом городе.
– Мне нет веры, – возразил фон Люфтенхаймер, и он качнул головой:
– Император полагал иначе, когда направлял вас сюда. Вы утомлены, Эберхарт. Отсюда сомнения. Но для человека в вашем положении – взгляните на себя! – вы прекрасно владеете собой. А теперь скажите, много ли таких, как вы, в императорском окружении? И много ли найдете тех, кто готов вот так, на меч, потому что не оправдал возложенных на него надежд?.. И вы хотите лишить Императора такого подданного?
– Поверит ли он мне теперь…
– Думаю, он все мною сказанное понимает не хуже меня, – ответил Курт уверенно. – Отдайте оружие, Эберхарт, и постараемся выбраться отсюда живыми. Нам будет нужна ваша помощь, в конце концов, а не ваше бездыханное тело.
– Но почему
– Верьте Ему, – ответил стриг просто, кивнув на Распятие за его спиной. – Я поверил однажды, и не жалею.
Фон Люфтенхаймер медленно поднял взгляд на вознесенный над алтарем крест, потемневший от времени, и тяжело выдохнул, опустив руку и бросив клинок на пол.
– Надо уходить, – вымолвил он с усилием, и Курт кивнул, приблизившись и подобрав меч:
– Вот это верно. Мы все еще внутри замка, запруженного вооруженными людьми, и они, я думаю, не оставят попыток пробиться сюда, даже узнав, что их наниматель убит. Напротив – захотят уничтожить свидетелей…
Договорить он не успел, оборвавшись на полуслове и замерев; земля под ногами внезапно содрогнулась, а из-за каменных стен донесся близкий, оглушительный взрыв. Несколько мгновений прошли в безмолвии, а потом сквозь тишину прорвались крики и явственно различимый стальной лязг.
– Это еще что такое? – проронила Адельхайда настороженно, и фон Вегерхоф облегченно перевел дыхание, прислонясь к стене и медленно сползши вдоль нее на пол.
– Ну, – отметил стриг устало, – а вот и кавалерия.
Чтобы тело не дрожало от холода, поднимающегося от земли и облегающего со всех сторон, мышцы должны быть расслаблены. Сопротивляться холоду нельзя, надо пропустить его в себя; в себя – и через себя, позабыв и думать о нем, и тогда на стылой апрельской земле можно пролежать без движения час и другой, и третий, ожидая рассвета…
Бывало и хуже. Бывала душная июльская ночь, когда комары и мошкара пытаются состязаться в количестве выпитого с теми, от кого должны защищать стальные посеребренные наручи и высокий ворот, а под промасленной кольчугой и двумя слоями кожи собственная шкура томится, словно в разогретом очаге. Тогда, сколько ни усердствуй, преешь, как свинья, и не учуять полторы дюжины разящих потом тел может только стриг, которому кто-то из сородичей отхватил нос и закупорил дыру хорошей деревянной пробкой. Пройди в такую ночь один из них рядом, в пяти шагах – и всему конец. Однако, Бог дал, подобного
Такого прежде не бывало; первое гнездо, подлежащее зачистке, пребывало в покое и беспечности, и даже людская стража не подозревала ничего, второе же, состоящее из четверых зеленых по их меркам тварей, и вовсе было застигнуто во сне. Здесь же, этой ночью, происходило нечто решительно непонятное. Бойцы, закладывавшие взрывчатый пакет под петли калитки на заднем дворе, слышали в этом самом дворе суматоху и гомон; начальник стражи орал на подчиненных, кто-то орал на начальника стражи, кто-то грозился вздернуть проверяющего посты и утопить сторожевых псов. Ради того, чтобы сообщить о непредвиденных осложнениях, парням пришлось нарушить оговоренный план действий и отослать одного назад, сюда, в этот чахлый лесок вокруг лысого вырубленного пространства у замка. Перемен в планах вот так, на ходу, Келлер не терпел. Залогом любой успешной операции является именно тщательно выверенный план, когда каждый знает свое место и свои обязанности; мелкие поправки допустимы, но все же и они нежелательны.
