Магистратское обиталище опустело через полчаса; в здании ратуши царила непривычная для этого времени гулкая тишина, нарушаемая лишь тихими шагами бойцов зондергруппы, темница обезлюдела и того скорее. Солдат Курт изгнал также, напирая, дабы изгладить явную обиду во взглядах, на соображения их же безопасности, позволив остаться лишь тем двоим, что стерегли строптивого ратмана.
Вместилища с плененными стригами растащили в две камеры в разных оконечностях тюремного коридора, приковав обоих к стенам. Хелена фон Люфтенхаймер была помещена в самую дальнюю камеру, откуда не было бы слышно ее крика, буде ей придет в голову привлечь к себе внимание: во избежание ненужных толков и урона репутации имперского наместника его дочь было постановлено поминать погибшей. Растолкав по камерам наемников Арвида, Келлер разбил своих бойцов на группы, установив каждому время его смены в беспрерывной охране арестованных, и довольно решительно указал Курту на дверь.
– Идите, Гессе, – настойчиво порекомендовал шарфюрер. – Вам надо прилечь, на вас лица нет. Можете не говорить, но я вижу, понимаю: вам от одного из них досталось, и не только по физиономии. У вас ворот в крови; я знаю, что это значит. И рана в боку. В вас крови наверняка осталось меньше, чем в дохлой мыши.
– Согласен, – не стал спорить Курт, – и обязательно последую вашему совету, но сперва закончу свое личное дело. Я ждал этого часа давно, и сейчас никак не могу отказать себе в удовольствии.
Шарфюрер ответил недовольным взглядом, однако вслух не возразил, лишь вздохнув, когда у камеры с Конрадом появились два стража, ведущие с собою задержанного ратмана, извергающего проклятья с утроенной силой.
– Какого черта, в конце концов! – возвысил голос он, косясь на молчаливых стальных ежей по обе стороны от двери. – По какому праву… По какому обвинению вы задумали запереть меня тут? Это произвол!
– Запирать вас я не намерен, – оборвал Курт, – хотя и стоило бы. Вы сможете уйти через минуту, Штюбинг, после того, как я кое-что покажу вам. Прошу сюда, – пригласил он, отпирая дверь в камеру. – Вам это будет интересно.
Ратман медленно шагнул вперед, остановившись у порога и настороженно косясь на майстера инквизитора, и тот ободряюще улыбнулся, настойчиво кивнув в сторону двери:
– Смелей. Поверьте, такого вам видеть еще не доводилось.
Штюбинг подошел ближе, заглянув в приоткрытую дверь, Курт пихнул его в плечо, втолкнув внутрь камеры, и, закрыв створку, привалился к ней спиной. Мгновение царила тишина, потом звякнула цепь, и в доски с той стороны яростно забарабанили.
– Гессе… – остерегающе выговорил шарфюрер; он отмахнулся. – Это уж слишком. Если, не приведи Господь, тварь сорвется…
– Но ведь вы проверили оковы перед тем, как доверить им удержание такого существа?.. Вот видите. Будем считать это испытанием их на прочность.
– Откройте немедленно! – на пределе истерики донеслось из-за двери, и Курт нехотя отступил в сторону.
Штюбинг вывалился в коридор, похожий на беглеца из дома призрения для невменяемых, встрепанный и бледный; губы дрожали, пытаясь сложить какие-то слова, мельтешащие в его разуме, но никак не могущие попасть на язык.
– В чем дело, господин ратман? – с неподдельным удивлением уточнил Курт. – Вас так устрашил мой мифический стриг?
– Вы… – сумел, наконец, выдавить тот. – Вы… подвергли мою жизнь опасности!
– Отчего б это, – возразил он. – Стриг в Ульме – не более чем плод моего воображения, разве нет? Давайте-ка вы войдете еще раз, дабы убедиться в этом.
– Только посмейте! – взвизгнул ратман, отскочив назад.
–
– Вы… – проронил Штюбинг, затравленно оглянувшись на вооруженных людей, на дверь камеры, на выход, и Курт устало махнул рукой:
– Убирайтесь.
– Вы за это еще ответите! – выкрикнул тот на ходу, рванув к лестнице с завидной для своей комплекции прытью, и откуда-то сверху, уже из-за пределов видимости, донеслось: – Псих!
Рекомендацию шарфюрера Курт исполнил, выпроводив оставшихся двух стражей, каковым прежде также был продемонстрирован задержанный стриг – правда, в отличие от ратмана, солдаты были пропущены в камеру под бдительной охраной бойцов зондергруппы. Оба покинули здание тюрьмы притихшими и бледными, и можно было не сомневаться, что о достоверности существования плененной твари станет известно всему городскому гарнизону и половине Ульма уже к этой ночи.
