Последнее слово Курт бросил, как камень, коротко и ожесточенно, и сошел с кафедры, не остановившись и не оглядевшись, дабы увидеть, что выражают лица людей вокруг. Толпа расступалась перед ним, пропуская к двери, будто опасаясь, что, найдя преграду на пути, он остановится и возвратится обратно, продолжив свои наставления. Под тишину и неподвижность Курт вышагал на провонявшую дубильнями улицу, отошел в сторону от паперти и остановился, глядя в затянутое весенними сквозистыми облаками небо.
Следом никто не вышел, но он был далек от мысли, что причиной сему были внезапно пробудившиеся у паствы совесть и религиозное рвение. Сейчас они просто ждут, когда майстер инквизитор отойдет подальше, дабы с ним, не дай Бог, не пересечься и не обрести в довесок к общей проповеди нотацию персональную…
– Сильно. Но глупо.
От голоса за спиною Курт вздрогнул, рывком обернулся к стригу, намереваясь ответить резкостью, и осекся, видя в лице фон Вегерхофа серьезность и не замечая даже тени насмешки.
– Ты – здесь? – проговорил он только, и тот пожал плечами:
– А где мне быть? Начинается Страстная, как ты верно заметил, и Великая среда на носу. Время поста и молитв. Нам не помешает особенно, ибо, кроме высшего благоволения, как я посмотрю, надеяться в нашем деле более не на что.
– «Время поста»… Неужто и ты перестанешь потреблять виноградную живность и печеную говядину?.. Никак не могу с этим свыкнуться, – от души признался Курт, чуть сбавив голос. – Постящийся стриг в церкви; вынос мозга. Неужто и Причастие принимаешь?.. Что? – уточнил он, когда фон Вегерхоф мимолетно усмехнулся, глядя себе под ноги. – В моих словах есть что-то особенно веселое?
– Даже и не представляешь, – согласился тот туманно. – Однако, хочу тебе заметить, не только я столь бестрепетно вхожу под церковные своды. Стриг – вовсе не всенепременно существо с проданной темным силам душой; не на всех (я бы сказал даже – мало на кого) подействует кропление святой водой или Распятие, большинство – на подобные потуги лишь рассмеются тебе в лицо.
– А каким был ты до того, как покаяться и исправиться?
– Адельхайда сказала – ты не оставил мыслей о прогулках по ночному Ульму?
– Наверняка твое прошлое – история занятная, – заметил Курт, и фон Вегерхоф чуть заметно покривился – не то болезненно, не то раздраженно. – Только нечто весьма любопытное замалчивают с таким упорством.
– Сегодня я выхожу, – продолжил стриг, не ответив. – Если желаешь, можешь присоединиться. В крайнем случае, будешь служить приманкой. Это тоже весьма увлекательно.
Наверняка фон Вегерхоф в своих оценках реальности ошибался нечасто, однако на сей раз его пророчество не оправдалось: очередное патрулирование городских улиц можно было охарактеризовать как угодно, но только не эпитетом «увлекательное». Унылое брожение в темноте, изредка разбавляемое лекциями стрига, читаемыми вполшепота, навевало сон, изгоняя и прошлые страхи, и былое напряжение, и даже, кажется, любую более-менее связную мысль, пытающуюся зародиться в утомленном рассудке, и в сон, возвратившись под утро в гостиницу, Курт провалился, словно в воду – разом и наглухо.
Неизвестно, сколькие из горожан побывали на мессе прошлым утром, а скольким из них общий смысл сделанного майстером инквизитором внушения был передан знакомыми и приятелями, но в просторном зале на первом этаже, когда Курт спустился уже к обеду, его встретила внезапно воцарившаяся тишина. Взгляды, бросаемые на него искоса, были преисполнены чувств однообразных, отличающихся лишь слабыми оттенками от неодобрения до тщательно укрываемой почти ненависти, и лишь владелец держался подчеркнуто любезно и предупредительно, наконец осознав, видимо, что любое колебание своего настроения его постоялец будет вымещать исключительно на том, кто постоянно имеется под рукой. На обед майстер инквизитор, бросив ревизующий взор в тарелки соседей, потребовал овощное блюдо, и кое-кто из посетителей, недовольно поджав губы, сдвинулся чуть в сторону, пытаясь загородить спиною то, что стояло на столе. Двое, однако, остались сидеть, как сидели, пережевывая истекающие соком мясные кусочки с какой-то даже демонстративностью.
Обед был поглощен все в той же тишине, и лишь когда Курт поднялся, намереваясь уйти, от одного из столов донеслось:
– Его давно нет в Ульме, майстер инквизитор.
Курт остановился у порога, мгновение помедлив, и неспешно обернулся, пытаясь отыскать взглядом самозваного эксперта по стригам.
– Его нет здесь, – повторил уже много уверенней сидящий в одиночестве подтянутый немолодой человек, глядя в глаза следователю бестрепетно и прямо. – Ведь это штрига вы пытаетесь отловить на улицах вот уж которую ночь.
– Стрига, – поправил Курт.
– Да все равно. Главное – его давно здесь нет; к чему вы будоражите людей продолжением своего дознания? Минуло более двух недель, на улицах спокойно – признайте, что вам здесь более заняться нечем.
– Имя, – потребовал Курт, и собеседник качнул головой, откинувшись к стене спиною:
– Да к чему вам. Ехали бы вы отсюда, майстер инквизитор, что вам тут делать?
