На непрошенного советчика Курт не обернулся, сдвинувшись к почерневшему черепу, и, склонившись, всмотрелся, прикрывая нос рукавом – поблизости от горелых мощей запах был попросту сокрушающим.
– Как любопытно, – отметил тихий голос за спиною; он распрямился, обернувшись к фон Вегерхофу, и недовольно покривился:
– Даже слишком, сказал бы я… А ты скоро.
– Долго ли, умея, – передернул плечами тот. – Что у нас?
– Типа стриг, – отозвался Курт негромко и, обведя взглядом чуть приумолкших зрителей, обратившихся в слух, решительно махнул рукой в сторону двери: – Выйти. Всем. Выйти! – повторил он, когда в ответ зазвучал возмущенный ропот. – Расходитесь. Здесь не на что смотреть.
– Никуда мы не пойдем, – решительно возразил один из стоящих у самого саркофага; в руке он стискивал замаранную сажей палку, которой, видимо, до прихода следователя шуровал в обуглившихся костях. – Это, майстер инквизитор, наш город, и все это нас касается в первую голову. Мы будем тут.
– Знаешь, что вот это такое? – всеми силами сдерживая злость, поинтересовался Курт, шагнув к нему и приподняв Сигнум за цепочку; тот попятился, болезненно и растерянно вскрикнув, когда майстер инквизитор ухватил его за локоть и завернул руку за спину. – Попробуй рыпнуться, – предупредил он тихо. – От «сопротивления» до «покушения» – полшага, а что бывает за покушение на инквизитора, ты знаешь. Пошел, – поторопил Курт и, буквально выволочив притихшего сторонника городских вольностей за порог, отступил от двери, кивнув прочим: – На выход. Или я не поленюсь вышвырнуть собственноручно каждого.
–
– Учись, пока я жив, – отозвался Курт безвыразительно и повел рукой, приглашая фон Вегерхофа к осмотру обгорелых останков. – Ну, что скажешь,
– Любопытно, – повторил стриг, обойдя почернелый остов вокруг и брезгливо тронув деревянный кол кончиком пальца. – Остроумно. Однако не надо быть экспертом, чтобы определить… подойди-ка, взгляни на эти хваленые клыки… Позволю заметить – имея такие, можно темной ночью пугать сородичей; причем ни на что иное они не годны – недостаточно остры, это видно даже теперь. И совсем иное строение.
– Собачьи?
– Собачьи, – кивнул фон Вегерхоф с усмешкой. – Хотя, следует признать, вмонтированы довольно мастерски… Я миную в своей оценке тот непреложный факт, что стриг не сгорает на месте от воткнутого в грудь кола, осинового ли, березового, дубового, какого угодно. При столь варварском обращении со своим телом он впадет в
– А я полагал, кол он выдернет сам – этаким эффектным жестом – и порвет глотку тому, кто его воткнул.
– Увы, – пожал плечами фон Вегерхоф. – Не все так безоблачно. Удар в сердце, удар в печень, вскрытое горло; да и любое серьезное ранение – все это вещи довольно досадные.
– Вот как. Стало быть, твоя столь впечатляющая речь той ночью – сплошное вранье? Если бы я всадил в тебя болт…
– Мне пришлось бы тяжко; болт в живот – это пара дней в постели. Однако, воспользовавшись общеустоявшимся мнением о стригах, каковое ты тогда признавал как непреложное, я избежал возможных осложнений… Итак, возвращаясь к нашему весьма покойному другу, отмечу именно тот факт, что некто полагает это мнение столь же бесспорным. Что меня крайне интересует, так это вопрос «как это сделано»; на то, что здесь был употреблен какой-либо горючий материал, ничто не указывает. Дрова не использовались, видишь сам. Попросту полить тело чем-то вроде
– Порохом не пахнет, однако что-то все же есть. Возможно, ты разберешь лучше; знакомый запах, вот только никак не могу определить, что это.
– Сера, – отозвался стриг, не промедлив и не задумавшись ни на мгновение. – Пахнет серой; и еще чем-то, но что это, я не знаю. Кто бы ни устроил весь этот
– Тот, кто знает, что такое стриг, не стал бы проворачивать вот такое, – подытожил Курт; фон Вегерхоф кивнул:
