Митриева циркулярка пару раз полоснула харвер Егора Лексеича по боку, оставив глубокие разрезы в ситалле, но в целом её прямолинейные броски Егор Лексеич отводил коленом средней ноги. С чокером дело было сложнее: Митрий явно целил в кабину. Егор Лексеич отбивался длинной лапой — вертел её, складывал и расправлял, порой подставляя сустав под укус, чтобы чокер Митрия поломал зубы. Егора Лексеича колотило бешенство, оно отзывалось рывками и тряской машины, неточностью, судорогами, лишней суетой. Драке это не мешало, но будь такая возможность — Егор Лексеич перепрыгнул бы на харвер противника, выволок бы Митрия из кабины и расшиб бы ему морду.
А Митя, не шевелясь, лежал в своём зелёном колыхающемся гамаке, прошитый чужой ещё жизнью — почти невидимыми тончайшими корешками, жгутиками, волосками, гифами, жалами. Поединок харвестеров он наблюдал как бы внутри себя в стереоскопическом объёме: многообразно и сложно двигались две серебряные математические модели комбайнов, и одна из них — это он сам. Митя был спокоен. Он не дрался, а решал инженерную задачу — но не угадывал динамическую картину перемещений и трансформаций врага.
Харверы топтались на пустыре перед ракетной шахтой, крошили ногами бетонные обломки, толкали друг друга, резали циркулярками, били и грызли чокерами. Двигатели ревели; громыхали, как пустые бочки, ситаллические корпуса; визжала сталь. Гневно клубилась красная от заката мгла из поднятой пыли и бризоловых выхлопов, и в этой кровавой мгле клокотала и металась мезозойская битва промышленных ящеров.
Незачем было больше приваживать и заматывать противника, и Егор Лексеич попёр в атаку. Его циркулярка вскрыла борт у харвера Мити, нога подсекла ногу, и Митя промахнулся чокером, а чокер Егора Лексеича впился в пробоину и принялся со скрежетом глодать какой-то узел. Митя повернул машину — удобнее для нападения и не придумать, и тогда Егор Лексеич поднял переднюю часть своего комбайна на дыбы. Всей тяжестью он обрушился на харвер Мити и навалился сверху поперёк врага; длинные ноги свирепо пинали Митин харвер, с треском проламывая корпуса; циркулярку Мити вывихнуло, а рука с чокером бесполезно дёргалась в воздухе, словно кривлялась. Егора Лексеича, пристёгнутого ремнями, болтало в кресле, а Мите в опрокинутой кабине показалось, что у него растягиваются жилы. Два трёхкорпусных комбайна ворочались на краю шахты, будто борцы в удушающем захвате.
Но Митя имел преимущество, которого не было и не могло быть у Егора Лексеича. Стереоскопическая картина с серебряными моделями теперь зияла прорехами, однако Митя помнил пустырь, где сейчас бился с бригадиром Типаловым. Ручища Митиного харвера вцепилась чокером в бетонное кольцо по краю шахты и на один изгиб локтя рывком подтащила обе машины к провалу. Ещё рывок — и ещё подтащила. Ещё рывок — и ещё чуть-чуть…
Егор Лексеич увидел, что их с Митрием сплетённые воедино харвестеры находятся в опасной близости к шахте. Егор Лексеич хотел выкрутить задний корпус своего комбайна и приподняться, чтобы задними ногами оттолкнуться от края, а Митин харвер вдруг уткнул в землю ноги правой стороны. На миг машины замерли в напряжённом противоборстве — двигатели захлёбывались, а затем харвер у Мити всё-таки пережал противника, и оба комбайна единой громадой начали медленно-медленно клониться через бетонное кольцо. Егор Лексеич понял: упрямый пацан осознал, что проиграл ему в драке, но не хочет покориться; он ползёт, чтобы кувыркнуться в пропасть и забрать врага с собой. Душа у Егора Лексеича будто взвилась в панике. Но по закатному небу широко махнули отчаянно вскинутые суставчатые ноги комбайнов, и оба чудовищных харвера, так и не выпустив друг друга из гибельных механических объятий, спутанно рухнули в шахту, заполненную бризолом.
Густая бурая жижа гибко бултыхнулась всей своей плоскостью. Харверы завязли в ней, ещё продолжая переворачиваться, будто закутывались в одеяло. Блеснул красным отсветом кормовой корпус комбайна Мити, и, не сгибаясь, ушла в болотину воздетая ручища с чокером. Бризоловая прорва неспешно поглотила добычу. Всплыли и лопнули толстые, мутные пузыри. Егор Лексеич орал от ужаса, пока бризол заполнял его кабину, и бешено колотился в крепких ремнях водительского кресла, а Митя погрузился спокойно и даже безмятежно — он всё исполнил как надо и теперь возвращался домой.
Алёна долго стояла на краю ракетной шахты, в которой утонули харверы, будто верная жена моряка, ожидающая мужа на прибрежном утёсе. Бризол в шахте не шевелился, комбайн Егора Лексеича не выбирался на поверхность. Но Алёна не уходила. Бригада ждала, когда подруга бригадира сломается — заголосит, упадёт на колени, начнёт звать Егора Лексеича и рвать волосы. Даже Костик не подсовывался к матери. Алёна же всё никак не ломалась.
