— Он решил бабла срубить по-быстрому на городских, у них и так всего много. Поехал на Челябу, угнал тачку, чтобы продать, а его загребли. Дали трёшку. Он мотал срок на зоне вроде Белорецка, но где-то под Омском. Сидел-сидел, и надоело. Ушёл. Три месяца пешком пёр домой до Магнитки через леса, ну и облучился с дороги. Припёрся уже Бродягой.
— Он что, не знал о радиации? — удивился Митя.
— Кто про неё не знает? Всё он знал.
— А почему же сбежал?
— По кочану, блядь! — огрызнулась Маринка. — Чё там на зоне делать? Он же не лошара — горбатиться под вертухаями на бризоловой установке!
Митя уже сталкивался с абсурдной самоуверенностью, иррациональным фатализмом и слепой надеждой людей на авось и потому не стал углубляться в эту тему. Маринка перескочила на следующий валун, и Митя за ней.
— А как твой отец с Егором Алексеичем связался?
— Дядь Гора давно хотел бригаду завести, а Бродяги у него не было. Дядь Гора предложил папке пошабашить на него, папка согласился, и дядь Гора стал бригадиром. Лет пять они вместе ездили. Папка хорошо зарабатывал, деньги мамке отдавал. Потом, когда понял, что скоро с катушек слетит, привёл заместо себя Харлея. А дядь Гора нашёл ему здесь, под Малиновой, берлогу.
— Вы куда усвистали? — издалека окликнул Егор Лексеич. — Подождите!..
Маринка и Митя остановились.
— Грустно тебе, что так с отцом получилось? — спросил Митя.
— Нормально. У других и хуже бывает.
— Но я тебе сочувствую, Марина.
Маринка внимательно оглядела Митю с головы до ног. Странный он. И ведь правда сочувствует. Просто так, без всякого подката. Странный.
На их глыбу, пыхтя, перебрался Егор Лексеич.
— Там у ёлок река раздваивается, надо в левый рукав, — сообщил он.
Маринка опять упрыгала вперёд. Непрочные камни качались под ногами у Мити, стукали друг в друга со звуком «клок! клок!». Пахло пылью.
Поток валунов был рассечён островком — уцелевшей возвышенностью с ободранными берегами, и на этой гриве теснился плотный еловый клин. А за его косматыми лапами Митя увидел лежащий среди глыб вертолёт. Старый. Замшелый. С разбитыми окнами и отломанным шасси. Изогнутые длинные лопасти несущего винта растопырились над камнями, как усы огромного жука. Остов погибшей машины и служил жилищем Бродяги. Сам Бродяга — хозяин этого места — молча сидел на валуне и глядел на незваных гостей.
Это был очень худой, но жилистый человек, почерневший от загара. Ботинки без шнуровки. Рваные камуфляжные штаны. Заскорузлая куртка на голое тело. Кудлатая борода и грива спутанных седых волос. Неподвижное лицо. И впалые глаза — будто два пустых и тёмных дупла.
Митя пропустил Егора Лексеича перед собой.
Егор Лексеич и Маринка встали напротив Бродяги, словно он был неким агрегатом, который требовалось привести в действие голосовой командой.
— Здорово, Пётр! — почти крикнул Егор Лексеич.
Бродяга молчал.
— Здорово, Пётр! — повторил Егор Лексеич. — Скажи: «Привет, Егор!»
— Привет, Егор, — помедлив, произнёс Бродяга.
— Папка, это я, Марина! — подключилась и Маринка.
— М-муха… З-з… здравствуй.
Бродяга говорил точно робот — каким-то истраченным голосом. Митя вспомнил лешаков, которых встретил ночью три дня назад. До такой стадии деградации Маринкиному отцу явно оставалось недолго. Вон под курткой на груди тёмная кожа уже зачерствела складками, будто кора. Через полгода этот человек начнёт обрастать мхом и травой, а потом забудет о своём жилище и пойдёт по лесам без цели, как вечно кочующий чумоход.
— Ну что, как настроение, людоед? — преувеличенно-весело спросил Егор Лексеич, присаживаясь рядом с Бродягой.
Митя решил, что он тут лишний. Это не его семья, не его беда.
Он притулился на дальнем валуне так, чтобы его было видно, но сам он ничего не слышал. Егор Лексеич что-то рассказывал, махая руками, а Маринка достала припасённый гребень и принялась расчёсывать отца. Лицо у неё было напряжённым: она словно бы сама не знала, что ей делать с отцом, как к нему относиться. Он был чужой — и по жизни, и, похоже, по природе.
Митя подумал: а чем здесь питается Бродяга? Ловит зайцев и мышей, копает корни, глодает кору, жуёт листья и тонкие ветки? Но пища косуль и кабанов для человека не годится… Или организм Бродяги претерпевает перестройку?.. Возможно ли такое? Но Бродяга — вот он, как-то ведь живёт…
