Холодовский свернул с железной дороги в дикий, спутанный дерезняк. К путеукладчику, как к зверю, надо было подкрасться незаметно. Холодовский старался продвигаться бесшумно — не лез напролом, а подныривал, раздвигал зелень, выискивал просветы, ступал мягко, чтобы не хрустеть хворостом. Он приблизился настолько, что услышал гудение дизеля, негромкие голоса людей и какое-то металлическое бряканье. Путеукладчик был совсем рядом.
Где-то позади раздался странный многослойный шорох и лёгкий топот. Холодовский стремительно обернулся, хватая автомат, — но не успел. Мощный удар в плечо сбил его с ног. Холодовский упал спиной в кусты. А сверху на него вскочил здоровенный рыжий пёс. Он поставил передние лапы Холодовскому на грудь. В горле у пса рокотало рычанье. Пёс готов был рвануть человека зубами, если тот шевельнётся. Холодовский и пёс смотрели друг другу в глаза. А потом пёс глухо залаял, призывая хозяина.
Митя сидел в тени, привалившись спиной к стальному катку мотолыги. Каток был чисто промыт речной водой, и Митя не боялся испачкаться. А даже если бы испачкался — ну и что? Мите это было безразлично. Он устал от своего плохого самочувствия. От тошноты, головокружения и смутных видений. Он словно бы раздвоился: сидел, думал — и бредил наяву.
Откровения Алика Арояна только усилили чувство раздвоения. Был один мир, ублюдочный и циничный, в котором спецназ искал беглую каторжанку, под берёзами лежали отравленные мертвецы, а соперники поймали их бригаду в ловушку… И был другой мир, технологичный и мутагенный, где селератным излучением подстегнули фитоценозы, где грубо вторглись в природу человека и покалечили устройство общества… Понятно, что катастрофа являлась лишь следствием прежних заблуждений. Понятно, что на уродстве жизни вырастали поганки бесстыжего обогащения. Понятно, что всё было щедро залито ложью. Но он, Митя, вынужден был существовать сразу в обоих мирах, ни с каким не пребывая в согласии. Тут поневоле начнёшь сходить с ума. Тут борешься уже не с жестокостью и несправедливостью, а с собственной шизофренией. Здесь не руководствуешься сочувствием к другим людям — здесь отстаиваешь цельность своего рассудка. Здесь жаждешь не добра, а здравого смысла.
Серёга видел, что Мите сейчас худо. Серёгу это беспокоило и напрягало. Он вглядывался в лицо брательника, с тревогой узнавая себя самого.
— Чё, опять херово, Митяй? — спросил он. — Это ты дозу словил, когда на мопедах ездили. Давай тряпку намочу, на башку положишь.
— Давай, — согласился Митя.
Обычно чужие беды вызывали у Серёги лишь насмешку превосходства. Он считал себя поумнее других и верил, что не попадёт ни в какие передряги. Но Митя — он был точно таким же, и с ним стряслось хрен знает что. Выходит, и с ним, с Серёгой, такое тоже возможно?.. И Серёга вдруг почувствовал себя Митей — как ему одиноко здесь и непонятно. Конечно, для него тут всё чужое.
Маринка смотрела на возню Серёги с братом и думала о Серёге. Что в нём не так? Что вообще не так? Ей не нравится, что Серёга слишком покладистый? Ей бы хотелось, чтобы её парень был надменным и по-хозяйски властным? Но таким был Харлей, и это её бесило. Или чтобы парень был дерзким и наглым? Но таким оказался Костик, мелкий говнюк. Почему же Серёга-то раздражает?
Потому что он послушный. Слово «послушный» — какое-то не такое, но примерно сгодится… Конечно, Серёга может сунуть в рыло любому козлу, может угнать самосвал-чумоход, вот только это как бы внутри правил. Козлов надо бить, чумоходы — ничьи. И правил Серёга не нарушает. А она, Маринка, нарушает. Мечтает стать бригадиром, и это не по правилам. Бабы не бывают бригадирами. И Серёга просто не видит её мечты, не принимает всерьёз. Тот же Холодовский, когда пошёл стрелять «спортсменов», просто отмахнулся от неё, от Маринки, будто она и вправду была мухой, а Серёга только рад был. Он, как и все, считает, что не дело для девки биться с врагами. Или руководить бригадой. Приспичило в командировки ездить — так ездий как тётя Лёна при дядь Горе, кто мешает?.. Просто Серёга — да он как все: ничего особенного!..
Маринка полулежала в тени решётки, подстелив под себя куртку, грызла соломинку и смотрела на реку, на дальний утёс. Солнце склонялось к синему хребту, вздыбившему горизонт; тени ельника на берегу дотянулись до воды. Шумел перекат. Бригада бездельничала и ждала Холодовского. Егор Лексеич влез в кабину харвера — типа что-то выяснить там по навигатору — и по-стариковски задремал. Серёга перебрался поближе к Маринке.
— Злишься ещё? — негромко спросил он.
— Отвянь, — лениво ответила Маринка.
Серёга прищурился на солнце.
— Не было у меня ничё с теми девками на экскаваторе, — сказал Серёга. — Мне только ты нужна, Маришка. А что караулил как мудак… Ну, согласен, я мудак. Надо было их на хуй послать, а я затупил. Но чё это меняет-то?
Маринка вздохнула и перевернулась на другой бок — спиной к Серёге.
Серёга тоже вздохнул: опять эти девчачьи обидки ни на что.
