— Яичко на подставке, — хмыкнул он вслед оборвышу и закатал бумажку в рукав. — Скоро грудные младенцы станут писать доносы. И откуда только они деньги берут?
Шума ждал среди жалобщиков два часа. Когда паланкин городского судьи остановился у подножья управы, Шума, толкаясь и крича, кинул свою бумагу в корзину поднимавшемуся по ступеням начальнику. Другую бумагу он опустил в жертвенник, и та полетела вниз, к подземному огню, чтобы потом дымом взойти на небеса.
Чья-то рука легла Шуме на плечо, и он присел в ужасе, словно еж, попавший в бутыль. Рядом с ним стоял бывший деревенский кузнец, недавно уехавший в город.
— Дурачок, — сказал кузнец. — Когда подаешь прошение, второй бумаги не надо. Государь Иршахчан и так видит в зеркало, что творится на свете. Сжег бы чистый лист, и все. Это писцы норовят побольше слупить с деревенского парня.
Кузнец повел Шуму в харчевню.
В харчевне не соблюдали ни предписаний, ни обычаев относительно числа блюд и порядка их следования. Подали и верченую курицу, и барашка пластами, и луковник, и масляную разварку, и сыры губчатые, и даже в лепешки напихали требухи, словно праздник. Одно слово: Нижний Город!
Шума уплетал за обе щеки, а кузнец подкладывал и хвастался жизнью. Шума и сам видел, что тот живет неплохо: штаны камчатые, кафтан каразея, на поясе серебряная ложка.
Кузнец хвалился ремеслом иголочника, только Шума ему не верил. Даже староста говорит: в Нижнем Городе всякий либо нищий, либо вор. И харчевня — воровская. Всем известно: всякий богатый — либо вор, либо наследник вора.
Шума навострил уши.
За соседним столом, собрав кучку слушателей, человек в малиновом кафтане с атласным кушаком рассказывал байку. Байка была интересная. Байка была о том, как при прошлой еще династии один горшечник не мог заплатить налога. У него описали козу и обещали описать даже кур, но тут какой-то прохожий бог подарил горшечнику семечко тыквы, и из этого семечка выросла тыква, наполненная золотыми монетами, так что и налог заплатили, и козу выкупили, и даже купили племяннику место при управе.
Сотрапезники слушали завороженно, а потом один сказал, что все это брехня и что деньги размножаться не умеют, а наоборот, только тают: вон, когда он был мальчишкой, курица на рынке стоила одну розовую, а теперь целых две.
— Так это ж было при прошлой династии — сказал атласный кушак, — а при прошлой династии деньги умели размножаться, потому что на них рисовали лик императора. И еще потому, что они были из золота, а не из бумаги. Вот. Это бумага сохнет, а золотые деньги умножаются.
Глаза Шумы округлились.
— Это что же он говорит, — прошептал сирота, наклонившись к кузнецу, — про погибель-то, про гадость — деньги!
— Цыц, — сказал кузнец. — Говорит то, что велели ему говорить в управе наместника Рехетты. Господин экзарх выпросил право чеканить золото, как при прошлой династии.
Нижний Город!
Городской судья Анхеля сидел в своем кабинете, опершись руками о мраморный стол и задумчиво глядя в кольчатую корзинку с доносами. Господин судья любил вино, женщин, игру в «сто полей» и хорошую литературу. Доносы были написаны обыкновенно безграмотно, и вдобавок на скверной серой бумаге. Они были плохой литературой, и господин судья их не любил. «Беззаконные времена, — думал судья, брезгливо проводя пальцем по верхнему листу: — По закону от общности имущества должно родиться трудолюбие и исчезнуть распри. А нынче наоборот: народ развращен, и о том, чем владеют сообща — мало заботы и много распрей».
Третья бумага заставила его нахмуриться. Управитель цеха горшечников из дальней Шукки не поленился сообщить о подозрительных речах посещавшего цех чиновника: «А работников смущал так: Богатство происходит от труда, а не от указов начальства. Труд создает разницу между тем, что принадлежит всем и стало принадлежать одному труженику. Чиновники говорят: „Мы возьмем у тебя часть труда, а взамен дадим „справедливость“ и „безопасность““. Но какая справедливость там, где отбирают труд? Человек должен принадлежать себе, а не государству. Тогда он стремится к праведному стяжанию, а богатство страны возрастает. Если правитель указывает, как сеять рис и делать горшки — то его указания рано или поздно станут собственностью чиновника. Поэтому правитель ничего не может сделать больше, как предоставить народу обмениваться богатствами, добытыми трудом. Маленькие люди приходят на площадь и там меняют зерно на горшки, а горшки — на одежду. Никто не станет меняться с другим, если это невыгодно. При обмене не надобна справедливость чиновника, при обмене достаточно взаимной выгоды».
