Сотни лет государство боролось с разнузданностью народа, с праздниками Ира, со свальным грехом и храмовой проституцией. А два месяца назад епарх Дукки, господин Стварх, принес в жертву черной Шевере шестимесячного ребенка, чтобы инспектор из столицы остался им доволен…»
Экзарх поднялся и мягко, как кошка, стал ходить по беседке, держась вне освещенного круга. Араван Баршарг поудобней устроился в кресле. Большая полосатая белка скользнула по полу, оттопырила хвост и по ветке сканого шелка взобралась на плечо аравана. Тот поднял руку и принялся гладить зверька.
«…Но продажность чиновников — это еще не все. Храм Шакуника правит половиной провинции: везде только и разговоров, что о его колдунах. Кожаные поручительства храма употребляют вместо государственных денег; кожевенные мастерские храма отравляют воду, его известковые печи отравляют воздух, его незаконные заводы разоряют людей.
Я побывал в деревнях, где раньше набивали ткань „шими“ и „лух“. Тысячи лет люди варили сафлоровый клей и окунали ткань в воск. У каждой семьи был свой узор. Поля отбирались каждые пять лет, а узоры передавались из поколения в поколение, и ни чиновники, ни земледельцы не могли разрушить труда маленьких людей. Теперь ткани из храмовых мастерских разорили ткачей, и храм сделал их своими рабами: чем продажа труда лучше продажи тела? Храм нарушает законы ойкумены и торгует с варварами. Если бы он вез то, что нужно людям! Но его торговцы везут из страны аломов драгоценные камни и меха, кость и морские раковины. А взамен они продают варварам оружие. Оружие, которого не имеет войско страны, потому что в ойкумене нет войска! Ибо господин араван победил взбунтовавшихся сейхунов не оружием, а храмовым колдовством: варварам померещилось, что скалы рушатся на них. Но с древности известно, как непрочны победы колдунов. Гусиные яйца да буйволиная моча — и наваждение бы исчезло. Двенадцать лет назад Небесные Кузнецы тоже умели колдовать. Рехетта делал воинов из бобов, и лепешки — из рисовой бумаги, а кончилось все разорением провинции…»
— Хватит! — злобно взвизгнул экзарх, и недовольным движением перекинул паллав за спину. Вышитый хвост задел духа-хранителя, мирно таращившегося в углу, тот упал на пол и разлетелся на тысячу кусков.
— Да, — сказал секретарь, — бог так же хрупок, как человек.
— Ни в коем случае, — поспешно сказал экзарх. — Дело не в том, что этот дурак пишет, а в том, кто ему дал документы!
— Однако, как он обличает храм, — промолвил Баршарг, — вам не кажется, ваша светлость, что храм и в самом деле разжирел…
Экзарх обернулся к Баршаргу. Лицо его от бешенства было бледным, как разлитое молоко, и нем сверкали большие, цвета зеленой яшмы, глаза.
— А ты молчи, — заорал он, — воровать надо меньше! А не можешь меньше, так воруй у крестьян, а не у варваров!
Баршарг помолчал. Бывали моменты, когда ему было очень трудно забывать, что именно он, Баршарг, — потомок тех, кто завоевал это лежбище трусов, а этот, в нешитых одеждах, перед ним, — веец, выскочка, даже не сын государя…
— Правда ли, — спросил тихо араван, — что прежнего наследника вновь призывают ко двору?
Экзарх побледнел.
— Черт бы побрал эту шлюху, — прошептал он.
Баршарг лениво перелистывал приложенные к письму документы. Баршаргу было не очень-то приятно держать в руках эти документы. Никому не бывает приятно держать в руках свою смерть.
— Откуда господин инспектор взял эти бумаги? — спросил араван Баршарг.
— Из моего секретного архива, — коротко сказал экзарх. — Их хватились неделю назад.
Да-да. Из его секретного архива. Милая привычка экзарха — держать на своих верных помощников заверенную свидетелями топор и веревку. Чтобы не тревожиться лишний раз за верность помощников.
— И кто же их выкрал?
— Выяснением этого вы и займетесь, Баршарг. Посмотрите, у кого из моих секретарей вдруг завелись деньги, или кого можно было поймать на шантаже…
— А если тот, кто выкрал документы, сделал это не ради денег? проговорил Баршарг, — а ради мести или справедливости? Как я поймаю его на деньгах?
Секретарь Бариша, надушенный и завитой, как девушка, — об отношениях между ним и экзархом ходили самые разные слухи, — коротко усмехнулся. Уж что-то, а Баришу в стремлении к справедливости заподозрить было нельзя.
— Итак, ваши указания? — проговорил Баршарг еще раз.
— Первое, — сказал экзарх, — выяснить, кто доставил Адарсару документы. Второе, — проследите, чтобы Адарсар больше никому не направлял подобных писем. Третье — господин Адарсар не должен вернуться в столицу.
— В таком случае, — сказал Баршарг, — мне будет легче всего самому спросить у господина Адарсара, кто предоставил ему документы.
— Он все-таки мой учитель, — неуверенно пробормотал экзарх, знавший, как именно Баршарг умеет расспрашивать попавших ему в руки людей. И неожиданно добавил:
— Ну хорошо, кто-то из секретарей предал меня, но народ-то, народ! Ведь это народ жаловался! Я знаю, он ходил по селам, расспрашивал, бабы плакались перед ним в пыли. Почему? Они же стали жить лучше!
Араван Баршарг поудобнее устроился в кресле.
