— Оружие. Три контейнера с такими же штучками, из которой стрелял Лия, и еще парочка — с боеприпасами к ним. Еще три контейнера — вот с этим, — и Баршарг подал экзарху лениво блеснувший в аварийном свете ракетомет, похожий на огромную снулую белугу.
— А остальное?
Глаза Баршарга нехорошо сверкнули.
— Мой военный опыт подсказывает мне, ваша светлость, что когда половину склада занимает оружие, другая половина редко занята мешками с мукой. Остальное — тоже оружие, просто непонятно, как оно действует.
Экзарх молчал. По правде говоря, ему хотелось плакать, но он забыл, как это делают.
— Следует ли, — спросил араван, — предоставить государю доклад о происшедшем?
Харсома поглядел на него удивленно и сказал:
— Государь нездоров, к чему тревожить его пустыми слухами? Отложим доклад до Государева Дня: я лично объясню отцу, как обстоят дела.
Араван Баршарг усмехнулся. Что возьмешь с вейца… Да уж, после Государева Дня император будет здоров, только имя его будет не Неевик, а Харсома.
«Великий Вей, — подумал экзарх, — неужели он не понимает, что может быть, все наши планы уже лишены смысла? И что мы похожи на преступника, который стремится выиграть в „сто полей“, а над ним читают смертный приговор…»
Стальные внутренние лепестки съехались за чиновником в потертом кафтане и рослым командиром-аломом. Ночной свежий воздух пахнул в лицо, на озерной ряби лежали, как два скрещенных меча, лунные дорожки от Галь и Ингаль.
Экзарху было страшно: и доселе в историю вмешивались не вполне мертвые вещи: Города, Идолы, Дворцы, — но вот эта не вполне мертвая вещь как герой истории была особенно отвратительна.
У костра варвары раскурочили большую банку из корабля, с какой-то сладостью с орехами, и съели.
— Я же сказал, — ничего не трогать!
Командир отряда потупился перед Баршаргом. По красивой картинке на банке люди признали в ней волшебный горшок: сколько ни съешь, все будет полон. А вот подвела картинка.
Командир пнул банку со злостью и сказал:
— Почему они едят такую радость, а мы — нет?
Экзарх брезгливо усмехнулся.
— Вы видите теперь, — с мрачным убеждением заговорил араван, глядя на гладкий, без рисунка, кокон. — Это злой бог создал мир. Они покорились злому богу, и он отдал им звезды.
Экзарх кивнул. Араван был из тех, кто любит искать оправдания собственной жестокости в божьем промысле. Впрочем, люди всегда норовят различить в небе то же, что донимает их на земле.
— Да, — сказал араван, — а что вор этот, который вопил, что его убьют?
— Как что? — разозлился экзарх. — Сказано же в законах Иршахчана: «Простой человек всегда прав».
Через неделю экзарх сидел за налоговыми документами, когда в роскошный его кабинет вошел секретарь Бариша. Секретарь вполголоса доложил, что учитель экзарха, господин Адарсар, посланный в Харайн с инспекцией, трагически погиб, попавшись в лапы разбойникам Прозрачного Леса. Эти гнусные люди прислали ему письмо от имени вдовы некоего угольщика, жаловавшейся на притеснения. Инспектор отправился тайком расследовать жалобу и попался в засаду.
Экзарх дернул углом рта и спросил:
— Надеюсь, он не долго страдал?
Глаза Бариши, недолюбливавшего аравана Баршарга, прямо-таки распустились от радости.
— Напротив, — сказал Бариша, — на теле почтенного ученого — следы жесточайших пыток. Разбойники, наверное, думали, что инспектор везет с собой много взяток и пытались узнать, где хранятся деньги.
«Сволочь», — подумал экзарх о Баршарге, и ровным голосом сказал:
— Смерть моего учителя не останется безнаказанной, и произошла она только оттого, что столица запрещает мне держать внутренние войска! Надо увеличить отряды по борьбе с разбойниками и истребить всю эту нечисть. Я хочу немедленно видеть аравана Баршарга.
В тот же день случилась еще одна смерть, вызвавшая куда меньше пересудов: пятый секретарь архивной управы, которого Харсома месяца два назад взял от наместника за чрезвычайную осведомленность в делах сект и взяток, помер при обстоятельствах несколько скандальных: а именно, покончил с собой в публичном доме через пять минут после того, как босоногий мальчишка принес ему какую-то записку.
А еще через пять минут в дом ворвались страшные «парчовые куртки», тайная стража, подведомственная аравану Баршаргу, и десятник парчовых курток долго бранился над покойником.
Господин экзарх выразил свое соболезнование жене и пятерым законным сожительницам покойника, и по городу пополз слух, что секретарь отравился, испугавшись возмездия за хищения.
Араван Баршарг явился в кабинет Харсомы лишь вечером.
— Я вижу, вы не теряли времени зря, — сказал Харсома, — но я бы предпочел, чтобы этого негодяя секретаря взяли живым.
— Я тоже, — сказал Баршарг, — я уверен, что за его спиной стоял сам наместник.
Харсома нахмурился. Между наместником провинции, бывшим повстанцем, и ее араваном, лучше всех против повстанцев сражавшимся, царила весьма понятная неприязнь, которую Харсома всячески приветствовал. Чем больше вражды между чиновниками — тем осведомленней правитель. Но сегодня Харсома был недоволен.
