Вечером Бариша ужинал у наместника Рехетты в павильоне на берегу пруда, именовавшегося Малым Океаном. Великий Океан находился в государевом дворце в столице. Бариша пил одну чашку за другой и думал, что пятьсот лет назад племена по ту сторону земли меняли изумруды на дутое стекло, — а теперь вот шлифуют изумруды сами. Поклонялись людям из морских саней — а теперь вот приплыли на восток сами.
«А ведь это — как знамение, — подумал Бариша. — Как говорит Арфарра: в истинном государстве вещи соответствуют именам: ойкумена — должно значить весь мир… Миру снова тесно в своих границах, как набухшему зерну. Было же пророчество о вестниках нового солнца, приходящих с запада. Не все же пророки, в конце концов, лжецы и провокаторы», — думал Бариша, и глядел на огромного, рыхлого наместника. Тот тихонько урчал, давил пухлыми пальцами рябьи косточки и кидал их, по своему обыкновению, диковинным шестиглазым рыбам в Малом Океане — единственным живым существам, о которых бывший Небесный Кузнец, судя по донесениям, готов был заботиться день и ночь… «Как, однако, задержалось донесение, — думал секретарь, почему-то с тайной досадой, — давно пора и третьему быть…»
Прошло две недели: наступил первый день Шуюн. Два события произошло в этот день: экзарх Варнарайна, наследник престола, вступил в центр мира, в Небесный Город: бродили по улицам самодвижущиеся черепахи, спустились с неба боги, подобные мудрым словам указов.
В этот же день караван храмового торговца Даттама пересек реку о четырех течениях, принес положенные жертвы и остановился у узлов и линий девятой заставы. И было это на самой границе ойкумены, где горы стоят на полпути к небу, где летом бывают метели и где даже время течет по-другому, и один день службы засчитывается за три.
Люди из каравана и охрана заставы сварили в котле быка, накормили богов запахом, а мясо съели сами. Люди из каравана рассказали людям с заставы о том, что случилось на Весеннем Совете: и как король сначала объявил войну экзарху Харсоме, а через день признал себя его вассалом, и как заросла в храме трещина, прошедшая через сердце Золотого Государя, и как гнев Золотого Государя уничтожил город Ламассу, вознамерившийся противиться стране Великого Света, и как советник Арфарра и советник Клайд Ванвейлен убили Марбода Кукушонка, и многое другое, столь же поучительное.
— Так что же? — сказал один из стражников. — Мы уже и не застава? Была гора на краю мира, стала Государева Гора в центре провинции?
Господин Гайсин, начальник заставы, встретил караван в великом смущении.
Три года назад господин Гайсин надзирал за гончарным производством. Как-то раз секретарь Бариша принес экзарху его отчет и расставил везде красные галочки.
— Этот человек жаден и очень неумен, — сказал экзарх. Бариша возразил:
— Все берут. Его накажешь — другие встревожатся.
Экзарх сказал:
— Это неважно, откуда человек берет деньги. Важно, что он с ними делает потом. Надо поставить Гайсина на место, где его пороки способствовали бы не только его личному обогащению, но и всеобщему благу.
Но, конечно, Бариша был прав насчет того, что у экзарха не было привычки пугать людей, потому что чиновник с перепугу, что его когда хотят, тогда и посадят, начинает вытворять вовсе неизвестно что.
И вот, спустя неделю после этого разговора, зашел господин Гайсин в сад при малой городской управе, и видит: к коньку малого храма привязана маслобойка, у маслобойки сидит молоденькая служанка и качает маслобойку, как колыбельку. Господин Гайсин понял, что дурочка только что из деревни, потому что кто же в таком месте сбивает масло? А вокруг, как положено, спеют персики и сливы, виноград уже наливается бирюзой и яшмой, нежный пруд с уточками и селезнями, мостики с бронзовыми перилами перекинуты подобно радуге. Вечереет, и дневная жара спала, и воздух напоен ночными ароматами.
— Ах, — говорит Гайсин, — какой прекрасный сад! Хотел бы я быть белкой, чтобы порезвиться в его ветвях!
А новая служанка ничего не говорит, только качает колыбельку.
— Ах, — говорит господин Гайсин, — как прекрасно это озеро, поистине подобное небесному озеру! Хотел бы я быть удочкой, чтобы ловить рыбу в этом озере!
А новая служанка ничего не говорит, только качает маслобойку и краснеет.
— Ах, — говорит господин Гайсин, — как прозрачен этот ручеек! Я хотел бы быть мостиком, чтобы изогнуться над ним.
Тут новая служанка, не переставая качать колыбельки, говорит:
— Ах, сударь начальник, не подобает заниматься такими делами в таком месте.
— Гм, — говорит господин Гайсин, — однако это ты права! — И даже поразился такой тонкости в суждениях.
— У меня, — говорит девица, — есть домик в Нижнем Городе, а садик при нем — не мой. И если бы этот садик был мой, я охотно пустила бы вас им полюбоваться.
В общем, уговорились они, что вечером господин Гайсин осмотрит садик в Нижнем Городе.
Садик ему понравился, он в садике нагулялся вдоволь, и рыбы в озере наловил столько, что удочка его совсем устала, и повадился он в садик каждую ночь.
И вот через месяц, на рассвете уже, слышит — в дверь стучат.
