Я покачала головой.
Он рассматривал мои глаза, а я рассматривала его, чтобы понять, права я или нет. Наглаженный воротничок рубашки, завязанный тугим узлом серый галстук. Больничный бейджик аккуратно прикреплен к нагрудному карману.
– Ну, поехали, – наконец успокоился отец и взял меня за руку.
Прибыв на место, мы застали дедушку в процессе реализации очередного плана. Пустые шкафы стояли нараспашку. С полок исчезли фамильные ценности, а с камина – безделушки. Кладовка освободилась, выдвинутые кухонные ящики нависали над линолеумом.
– Шустро вы, – отметил дедушка, завидев меня. Стеклянная дверь захлопнулась за моей спиной, и он закрыл ее на замок. Никогда раньше не видела, чтобы дедушка запирался. – С тобой все нормально?
– Вроде да, – ответила я.
Снаружи под колесами машины заскрипел гравий. Папа отправился в больницу к маме.
– На тебе ни царапинки, – сказал дедушка. Его молочно-белые волосы торчали в разные стороны, словно пучки травы. Он облачился, по его собственному выражению, в «рабочую одежду» – потертый джинсовый комбинезон и зеленую фланелевую рубашку. – Если ты голодная, в холодильнике есть тунец.
Несмотря на то что на улице стоял день, в доме царил полумрак из-за задернутых штор. Комнаты скудно освещались несколькими желтыми лампочками.
Дедушка прошаркал в столовую, все горизонтальные поверхности в которой были заняты тем, что раньше заполняло ящики. На темном обеденном столе рядами, словно приготовленные на продажу, лежали сокровища. Полупустые картонные коробки ждали рядом на полу.
– Ты куда-то уезжаешь? – спросила я.
Дед присел за стол, просматривая стопку старинных открыток.
– Уезжаю? – повторил он, взглянув на меня своими слезящимися, выцветшими голубыми глазами. – Куда мне ехать?
На столе возвышались его коллекции старинных бутылок из-под кока-колы, морских стекляшек и долларов с пляжа. Бабушкин чайный сервиз, потускневший без полировки, соседствовал с пыльными фарфоровыми фигурками и декоративным ножом с Аляски, украшенным резной рукояткой из китового бивня. На дальнем краю стола поблескивали упакованные в пластик и так ни разу и не распечатанные башни из редких монет.
– А что ты тогда делаешь? – поинтересовалась я.
Дед положил на выцветшую открытку увеличительное стекло. Светлые глаза затуманились, – видимо, рисунок воскресил в его памяти череду видений из прошлого.
– Сделай одолжение, прочитай, что там написано, – попросил он, прижимая карточку толстым указательным пальцем.
На раскрашенной фотографии виднелись зеленые холмы и неправдоподобно красные крыши домов.
– Чайдлер, Аляска, одна тысяча девятьсот пятьдесят шестой, – прочитала я вслух.
– Видишь тот холм? – сказал он, указывая на гору, которая нависала над домами и колокольнями. – Год спустя во время шторма вся его вершина осыпалась.
Где-то вдалеке зашипели фейерверки – несмотря ни на что, приближался Новый год. Солнечный свет окаймлял края штор. В доме пахло пылью и листерином[3].
– Когда это случилось, шла свадьба. Двадцать три человека оказались погребены заживо, – продолжал дедушка.
Из восьмидесяти шести лет своей жизни он два года провел на Аляске, работая на золотых приисках и плавая на рыболовецких судах. Эти два года вытеснили все остальные и разбухли в его памяти, как губка, пропитанная водой. Десятилетия, прожитые в Калифорнии, не удостаивались даже которого рассказа из его уст.
– Мне повезло, – сказал он. – Я стоял в самом дальнем углу церкви. В отличие от невесты с женихом, их родителей, братьев, сестер и священника. Всех поглотила земля…
Он покачал головой и еле слышно присвистнул.
– Вот такие дела. – Дедушка разгладил открытку кончиком пальца. – Видишь домик? Брат жениха работал на судне, добывавшем лосося. Как раз шел сезон, поэтому он пропустил свадьбу. Из всей семьи он один уцелел. А через какое-то время он повесился в этом доме.
Подо мной скрипнул стул. Я слышала тиканье – дедушка собрал целую коллекцию старинных часов. Два экспоната в ней размерами превосходили самого дедушку. Они звонили каждый час и всегда вразнобой.
– Так много страшного произошло, пока ты жил на Аляске, – сказала я.
Дед засмеялся, и розовые складки на его лбу разгладились.
– Я бы так не сказал. Плохого там случалось не больше, чем в любом другом месте.
Дедушка перевернул открытку чистой стороной вверх. В углу расплылась яркая красная клякса.
– У тебя кровь? – встревожилась я.
Он осмотрел свои пальцы:
– Вот черт.
