Дедушка медленно встал и побрел на кухню. За последние годы его кожа истончилась, а кровь загустела. Порез бумагой мог кровоточить несколько минут. Пока он промывал палец под холодной водой, я заглянула в коробки, расставленные на полу столовой. Внутри оказались альбомы с черно-белыми фотографиями: дедушка и бабушка в модных шляпах и меховых пальто, папа в младенчестве, папа постарше, папа, одетый в бейсбольную форму, стоит, опираясь на велосипед, возле высокой круглой ограды. Один из альбомов полностью посвящался мне: здесь хранились все мои снимки со дня рождения и до самой последней школьной фотографии, на которой я получилась с полузакрытыми глазами (я как раз моргнула) и ужасно усталая, потому что перед этим долго выбирала мохеровый кремовый свитер специально для этого случая.
В пыльной коробке из-под обуви я нашла четыре крупных золотых слитка, упакованных плотно, как плитки шоколада.
– Эй, – окликнул меня дедушка. На пальце у него красовался криво наклеенный пластырь. – Туда залезать не стоит.
Не удержавшись, я достала один слиток из коробки. Он лежал у меня на ладони – холодный и тяжелый. Дедушка забрал его и вернул на место.
– Ну, коли уж ты сюда полезла, я тебе кое-что скажу, а ты запомни. – Он закрыл коробку и задвинул ее в угол. – Золото – самая надежная вещь на свете. Лучше долларов и банков.
Я заметила, что солнце наконец садится. Теперь в щель между шторами просачивались розоватые отблески заката. Темнота продержится как минимум до следующего вечера.
– Я сам сначала не мог поверить. Но это именно так, – продолжал дедушка.
В соседних домах сейчас наверняка вылетали пробки из бутылок, пенились бокалы, люди надевали праздничные колпаки. Я слышала, что Ханна с семьей Трейси поехала в Палм-Спрингс. Еще я очень хотела узнать, чем занят в эту минуту Сет Морено.
– Всем наплевать. Вернули часы и думают, что решили проблему. И никто ни черта не готовится к тому, что нас ожидает…
Он тяжело вздохнул и поднялся со стула.
– Подумай о птицах. Испокон веков они – вестники. После потопа именно голубь принес ветвь оливы, чтобы сообщить Ною, что все закончилось и можно наконец покинуть ковчег. Вдумайся в это. Наши птицы не приносят оливковых ветвей. Они умирают.
Внезапно дедушка переключил внимание на охотничью винтовку, которая раньше всегда хранилась в чулане. Тыльной стороной ладони он смахнул с нее пыль. Дед не пользовался ею уже много лет.
– Когда приедешь в следующий раз, напомни, я покажу тебе, как стрелять.
– Стрелять?
– Я серьезно говорю, дела плохи. Я за нас всех переживаю.
Чуть позже я уселась смотреть по дедушкиному громоздкому телевизору первые трансляции салютов в Токио, Найроби и Лондоне. Новый год шагал по планете с запада на восток.
Затем начались дебаты на тему времени. С технической точки зрения мы жили с опережением на сутки благодаря неделям, прожитым без часов. Но большая часть крупных государств моментально придумала и утвердила решение проблемы: мы как бы перепрыгнули через тридцатое декабря, чтобы нагнать потерянное время.
В перерывах между фейерверками по телевизору передавали, что отдельные религиозные лидеры собрали свои паствы в храмах. В последний день года они то ли боялись конца света, то ли надеялись на него.
Я задремала в кресле, не дождавшись полуночи. Мне снились кровь, битое стекло и визг тормозов. Через несколько часов меня разбудил синий свет телеэкрана, и я не срезу сообразила, где нахожусь. Зубы выбивали чечетку. Шея затекла оттого, что я неудобно привалилась к подлокотнику. Солнце наконец село, дедушка ушел к себе. Пока я спала, старый год кончился и во мраке родился новый. В те дни возможным казалось все. Любое пророчество заслуживало доверия. И это вселяло в меня тревогу – я не понимала, чего ждать от наступившего года.
Утром родители забрали меня по дороге из больницы домой. О сбитом пешеходе им так никто ничего и не сказал.
Мама была все в том же черном праздничном платье, только уже измятом. В кулаке она сжимала хрустальные серьги. На одном запястье у нее болтался пластиковый идентификационный больничный браслет. Папа так бережно повел ее к дому, словно она шла с завязанными глазами. Одной рукой он ее мягко направлял, а другой – поддерживал.
Потом мамины синяки исчезли. Раны затянулись. Все кости остались целы. При помощи магнитно-резонансной томографии врачи исследовали ее мозг на предмет скрытых повреждений и ничего не обнаружили. Но разумеется, аппарат не мог проверить состояние ее психики. А о синдроме в то время еще никто не знал.
Сначала мы называли это недомоганием, вызванным изменением силы притяжения, потом – синдромом замедления, а затем стало достаточно просто сказать «синдром», чтобы все поняли, о чем речь. Его симптомы, при всем их разнообразии, имели нечто общее: головокружение, тошнота, бессонница, усталость и, как в случае с моей мамой, обмороки.
