Мэри была чертежницей у известного тогда в Петербурге архитектора из Англии Чарльза Камерона. Он по приглашению государыни жил в России больше десяти лет, и ему поручали возведение многих зданий в Павловске и Царском Селе. Строганов, получив от Воронихина чертежи переделок своего дворца, попросил Камерона оценить задуманное. Чарльз внимательно изучил представленное и сказал коротко: «Этот начинающий всех заткнет за пояс!» Но отдельные недочеты все-таки нашел и просил прислать к нему молодого зодчего для консультаций. Так Андрей оказался на квартире у англичанина, где и познакомился с девушкой.
Мэри Лонг тоже была из Англии, и ее родитель, пастор, жил неподалеку от семьи Камеронов. Хорошо рисовала и чертила, и, когда Чарльз в 1789 году навещал родных, предложил девятнадцатилетней соседке стать его помощницей в Петербурге (самому джентльмену было к тому времени сорок пять, он годился ей в отцы и ни о какой связи речи быть не могло; правда, однажды, выпив лишнее, он пытался ее прижать в темном уголке, но она оказала такое бурное сопротивление, что ему пришлось унести ноги, а потом, в трезвом виде, долго извиняться).
Нет, назвать мисс Лонг красавицей вряд ли кто-то взялся бы: пепельные негустые волосы, серые глаза и бесцветные брови. Серенькая мышка. Одевалась тоже во все серое, словно бы стараясь выглядеть незаметной. Вероятно, сказывалось воспитание папы-пастора. Но когда она изъяснялась, складности ее речи мог бы позавидовать профессиональный оратор. И улыбка была тоже хороша — ясная и слегка загадочная. Хороши были пальчики — тонкие, изящные, с аккуратными розовыми ногтями. В общем, натура интересная и неординарная.
Говорила по-русски с сильным акцентом, а зато Воронихин не знал английского. Приходилось общаться, перемешивая русские, французские и вообще латинские слова. Первый длительный разговор состоялся где-то месяц спустя после их знакомства: он зашел к архитектору по делам, не застал, и она предложил ему подождать, выпить чаю со сливками.
— Чай со сливками? — удивился Андрей. — Я такого еще не пробовал.
— О, из бьютифул — очень скусно! — засмеялась девушка. — Май фазер — папа — очень, очень любить. И мы тоже. Надо пробовать!
И действительно, новый вкус ему понравился. И особенно из рук Мэри; двигалась она плавно, женственно, делала все ладно, ловко и бросала на него лукавые взгляды.
— Коль ваш папенька пастор, вероятно, воспитывал вас в строгих правилах, — догадался он.
— Да, конечно, — согласилась чертежница, — но при том правил англиканский церковь не есть очень строг, он не ортодокс. Очень просто в храм и дома.
— Наша церковь вам не нравится?
— Отчего не нравится? Нравится. Служба очень красиво. Но чуть-чуть много пышно. Это мой впечатлений.
— Понимаю… — И подставил чашку для новой порции чая. — А допустим, — проговорил он с серьезностью, — вам бы сделал предложение русский…
— Предложение? — сдвинула бесцветные брови Мэри. — Что есть предложение?
— Ну, руки и сердца. По-французски — марьяж.
— О, марьяж! — рассмеялась помощница Камерона. — Предложение, так… Уот некст? Что потом?
— Вот и я спрашиваю: что потом? Если бы хотели выйти за него, вы бы согласились перейти в православие?
Англичанка не поняла, и пришлось растолковывать ей по словам, помогая жестами. Наконец до нее дошло.
— О, ноу, ноу ортодокс, — замотала она головой решительно. — Вера не менять никогда.
— Да при чем тут вера? — раздосадовался Андрей. — Вера у нас одна, христианская. Церкви разные.
— Ноу, ноу, церковь не менять тоже.
— Даже если бы полюбили сильно?
— Сильно? Да. Но любить своя церковь тоже очень сильно. Не хотеть менять.
Видя его задумчивый вид, попыталась растормошить:
— Хорошо, Эндрю, если сами вы любить девушка другой вера… нет, другой церковь, вы ее менять?
Он поднял на нее удивленный взгляд.
— Думаю, что вряд ли.
— А, вот видел! — улыбнулась Мэри. — Каждый не хотел уступать, да? Каждый свой любовь.
Словом, Воронихину стало ясно, что жениться на Мэри у него не выйдет. Он не представлял, что жена и муж могут принадлежать к разным церквям. Да и как венчаться, в конце концов? По какому обряду? Нет, абсурд, тупик.
Но забыть ее молодой зодчий тоже никак не мог. И его альбомы запестрели милыми женскими головками, нежными профилями, все на один манер — пепельные волосы, серые глаза… И Григорий Строганов, посетив однажды комнату сводного брата в доме Александра Сергеевича, сразу обратил на это внимание. Оживился, начал расспрашивать: «Кто она? Что она? У тебя амуры?» Воронихин отнекивался, прятал глаза.
Именитый брат был уже камер-юнкер и работал в Коллегии иностранных дел, правда, всего лишь секретарем, перекладывающим бумажки, но надеялся, что его усидчивость, да еще помноженная на знатность, и влияние при дворе дядюшки Строганова сделают свое дело и ему удастся занять пост посланника в какой-нибудь, пусть и небольшой, но цивилизованной стране.
— Уж никак задумал жениться? — наседал Григорий.
— В мыслях даже не было. Да с чего ты взял?
— Значит, просто крутишь амуры?
— И амуров никаких нет. Перестань, ты меня смущаешь.
