Осенью 1794 года младшего Строганова в Москве навестил Новосильцев, возвращавшийся с театра военных действий в Польше. Вместе с Суворовым принимал участие в подавлении польского восстания во главе с Костюшко и во время штурма Праги (так именовалось предместье Варшавы) был ранен в шею. Но нетяжело, хоть еще и кашлял негромко, говорил с хрипотцой.
А Попо переживал «медовый год»: прошлым маем он женился на Сонечке Голицыной, и теперь она была на седьмом месяце, ожидая разрешения от бремени к Рождеству.
Встретившись, двоюродные братья крепко обнялись и с улыбкой начали оценивать друг друга.
— Возмужал, возмужал, разбойник, — иронично кривил рот Николай, чуть покашливая. — Экий стал матерый мужчина!
— Да и ты посолиднел, как я погляжу.
— Войны закаляют.
— И семейная жизнь тоже учит уму-разуму. Ты-то когда женишься?
Но полковник только морщил нос:
— Фух, избави Бог, никогда, наверное. Для чего мне эта добровольная каторга? От себя не зависеть, думать о пропитании семейства и всегда отчитываться — где был, с кем был, отчего заявился домой поздно, да еще и навеселе? Нет, уволь, сие не для меня.
Младший Строганов отвечал ему с блаженным выражением лица:
— Так-то оно так, но скажу тебе, братец, с откровенностью: есть в женатой жизни маленькие прелести. Этак просыпаешься утром и находишь рядышком с собою милое создание, пахнущее духами и еще чем-то невообразимо прельстительным. И жена целует тебя нежно, и щебечет в ухо всякие благоглупости, а ты таешь, чувствуя себя на седьмом небе. А прогулки в парке с нею под зонтиком? А ее заботливые ручки, наливающие тебе чай из самовара? Ах, шарман, шарман, мне сие словами не передать!
Оба смеялись добродушно. Но потом вдруг сменили тему, вследствие чего погрустнели. Новосильцев спросил:
— Коль не хочешь, не говори, но мне кажется, наша Софьюшка — не твоя жена, а твоя сестрица и моя кузина — не по-шуточному больна. Или показалось?
Завздыхав, Попо подтвердил:
— Да, увы, увы. У нея с рождения были нездоровые легкие, а когда Димитрий Голицын, брат моей супруги и предмет воздыханий нашей сестры, обвенчался с Васильчиковой, вскоре заболела горячкой и почти три недели пролежала пластом. И хотя потом с одра встала, у нея открылось кровохарканье. Надо везти на море, но куда теперь, глядя в зиму? А врачи предрекают самое плохое.
Николаи сокрушенно покачал головой:
— Ах, какая жалость! Неужели ничего нельзя сделать?
Молодой барон оживился:
— Был бы только рад. И надеюсь, что мама возражать не станет. Но Софи — не знаю, согласится ли.
— Отчего же нет?
— Нрав такой упрямый. А в связи с болезнью сделалась нервозной совсем — без конца горючие слезы льет и кричит, будто не желает никого видеть и скорей бы умереть, чтобы дальше не мучиться.
— Но попробовать нужно. Ты с ней потолкуй ненавязчиво.
— Надо попытаться.
Как ни странно, Соня отнеслась к предложению Новосильцева без истерики, даже позитивно и ответила, что должна подумать. А подумав, сказала:
— Нынче первое ноября; если Николай утрясет дела со своей отставкою ближе к Рождеству, то, пожалуй, в марте будущего года мы могли бы отправиться.
Тот повеселел и она тоже — показалось, что ее кризис миновал и возникла призрачная надежда. На прощанье Сонечка подарила кузену золотую ладанку: «Вот, возьми, Николя, на память. Пусть она оградит тебя от всяческих бед. Мысленно с тобою буду всегда». Он склонился и по-братски поцеловал ее в щеку.
А неделю спустя юной Строгановой сделалось значительно хуже, началась лихорадка, и 20 ноября ее не стало.
Смерть кузины так подействовала на супругу Попо, что она почувствовала преждевременные родовые схватки, доктора начали борьбу за ее жизнь и за жизнь младенца и на сей раз вышли победителями: 22 ноября появился мальчик, правда, недоношенный, но довольно крепенький. Окрестили его в честь барона Строганова-старшего Александром.
Воронихин писал Мэри каждый месяц, и она ему тоже. Эта переписка, доверительная, нежная, сблизила их еще больше, оба перешли на «ты» и обменивались любезностями. Дело оставалось за малым: встретиться, объясниться в любви и обвенчаться.
