Богородица смотрела на нее с иконы вроде бы сочувственно. Словно одобряла. В пламени лампадки девушке казалось, что кивает Лизе и заверяет: «Мы тебе поможем…»
То ли в самом деле Лизина молитва была услышана, то ли вышло простое совпадение (впрочем, разве случаются в мире совпадения, не угодные Богу?), но неделю спустя барышня узнала: Петр Федорович приходил во дворец к ее отцу сватать Лизу. А узнав, так разволновалась, что лишилась чувств.
Между тем Апраксин действительно, испросив аудиенцию у Кирилла Григорьевича, припожаловал к Разумовскому в оговоренный день и час. Вырядился в генеральский мундир, нацепив все свои военные ордена и побрызгавшись кёльнской водою, в просторечии именуемой одеколонью. Гаркнул с порога кабинета хозяина:
— Рад вас приветствовать, глубокочтимый мною Кирилла Григорьевич! Я не слишком обеспокоил вашу светлость?
Бывший гетман вышел ему навстречу, протянул руку для пожатия.
— Ах, оставьте церемонии, генерал. Будьте проще. Я человек не больно светский, принимая во внимание, что мой дед пас коров, а любезный брат пел в церковном хоре. Не терплю всяких политесов.
— Проще так проще, — потеплел Петр Федорович. — Нам, военным, без ужимок и краснобайства вольготнее.
— Вот и добре. Соблаговолите присесть. Кофе, чаю? Может, что покрепче?
— Как решите сами. Для меня и то, и другое, и третье вполне приемлемо.
— А давайте украинской горилочки? Мне намедни привезли из Батурина. Чистая, як слезка. Под шматочек сала, со ржаным хлебцем, а? Вы не против?
— Только за.
— От и славненько.
Выпили, зажевали. Раскрасневшись, заулыбались.
— Так какое дело привело вас в мою скромную обитель, генерал? Может быть, желаете направить своего Феденьку по ученой части? Мы ему присмотрим теплое местечко в нашей Академии…
— Нет, благодарю. Федя мой пристроен неплохо, дай Бог ему здоровья. Я пришел просить за себя.
— Что такое, Петр Федорович, голубчик? — удивленно вскинул брови Разумовский. — Чем же я, грешный, пригодиться могу? Говорите прямо, без обиняков. Все, что в силах моих, сделаю немедля.
— А давайте выпьем еще по маленькой, уважаемый Кирилла Григорьевич? За здоровье и процветание наших детушек?
— С превеликим удовольствием, генерал. Ибо наши детушки — это для нас святое.
Снова выпили, снова зажевали. Приободрившись, Апраксин пробормотал:
— Есть у вас дочурка на выданье, славная Лизавета Кирилловна… вот я и хотел бы…
Разумовский напрягся, сдвинул брови, и улыбка моментально исчезла с его лица. Холодно сказал:
— Лизавета Кирилловна замуж не собирается.
— Нет, ну погодите, господин фельдмаршал, вы же не дослушали…
— Я и слушать ничего не желаю. Коли вы пришли толковать исключительно о моей Лизоньке, то оставим сразу. Дабы не поссориться.
Петр Федорович тоже напрягся. Губы сжал. И ответил сдержанно:
— Этак не по-дружески, граф. Утверждали, будто для меня все возможное сделаете немедля, а теперь не хотите даже выслушать. Я не предлагаю ничего скверного, недостойного, а наоборот, лишь пекусь о счастье вашего милейшего чада.
Президент Академии наук сухо отозвался:
— Счастье моего чада не в руках ваших, генерал.
— Ошибаетесь.
— То есть как? — вспыхнул украинец. — Вы осмелились заявить, будто я ошибаюсь?
— Что ж с того? Ошибаются часто многие, вы — не исключение. Счастье Лизаветы Кирилловны от меня зависит.
— Это же каким образом? — едко произнес бывший гетман.
— Я женюсь на ней, чем и осчастливлю.
То, что приключилось далее с Разумовским, трудно описать: взяв себя за коленки и прижав их к груди, повалился на спину в кресле и задрыгал ступнями в воздухе; из открытого рта его доносилось какое-то бульканье, а из глаз текли слезы. Петр Федорович поначалу перепугался и подумал, это приступ падучей, и хотел было кликнуть слуг, но потом, к досаде собственной, понял, что фельдмаршал попросту хохочет. Отсмеявшись, тот выпрямился, вытер платком совершенно мокрые щеки, веки и проговорил, продолжая кхекать:
— Вот уж уморили, ей-Бо… Я давно так не потешался, чуть живот не лопнул…
Уязвленный Апраксин недовольно спросил:
— Что же вы нашли в сем потешного, ваша светлость?
— Да не ожидал, право. Посчитал вначале, что ведете речь о племяннике либо о каком-нибудь другом протеже… Но, простите, вы сами? Это же химера.
— Отчего же химера, Кирилла Григорьевич?
— Ну, во-первых, возраст. Вы ведь старше меня — на сколько?
— Я ровесник вам, коль не врет Академический справочник.
— Нет, не врет. Хорошо, ровесник. Разве этого мало? Стало быть, в отцы ей годитесь.
— Что ж с того, что в отцы? — не поддался Апраксин. — Сплошь и рядом разница между мужем и женою много больше. И живут, не тужат.
— Ладно, Бог с ним, с возрастом, — продолжал родитель Елизаветы. — Главное в другом: вы женаты некоторым образом? И супруга ваша, дай Бог ей здоровья, делать вас вдовцом не намерена, как я полагаю?
Генерал осенил себя крестом:
— Слава Богу, не при смерти. Но намерена в ближайшее время уйти в монастырь. Посему окажусь я вполне свободен от брачных уз. Вот и поспешил заявить вам о моих марьяжных намерениях. Дабы вышло у нас все чин по чину с Лизонькой. То есть с Лизаветой Кирилловной, извините.
