Перешла к себе в кабинет и взялась за чтение документов, принесенных накануне графом Самойловым — обер-прокурором Сената. Но сосредоточиться не смогла — и стоячий, спертый воздух действовал угнетающе, и тревожное в сердце чувство: он сейчас умирает, умирает, и помочь ему ничем невозможно!
Появился Тоша — Зубов Платон Александрович, на правах фаворита заходивший к ней без доклада.
— Бонжур, мадам.
— Бонжур, мсье.
— Как вы спали нынче?
— Из-за духоты скверно. Встала с головной болью.
— Мне Грибовский докладывал, что у Бецкого дела плохи. Я позвал Де Рибаса, он сидит в приемной. Соблаговолите принять?
Самодержица немного скривилась:
— Для чего? Он тебя поставил в известность?
— Говорит, что старик в сознаний, но довольно много спит и ужасно слаб, третьи сутки отказывается от пищи.
— Ну, вот видишь. Что еще могу нового услышать?
Зубов пожал плечами:
— Мне казалось, из первых уст… Может, пожелаете посетить умирающего?
Дама обронила негромко:
— Это лишнее.
— Мне казалось, — повторил Платон Александрович, — что такой близкий вашему величеству господин…
У Екатерины в глазах промелькнула злость:
— Кажется — крестись! Я сама решаю, кто мне близок, а кто нет.
Тот склонился в поклоне несколько наигранно.
— Мы с ним были в ссоре — разве ты не помнишь?
— Помню, ваше величество, но какие ссоры у разверстой могилы? Бог обязывает прощать…
— Ах, какие мы правильные нынче!.. Чтобы двор, а за ним и город снова зашушукались за моей спиной: у императрицы особое отношение к Бецкому… Понимаешь, о чем я?
— Да, само собой.
— Слухи надоели. Коли все узнают, что царица не была у смертного одра генерала, не пришла в церковь и на погребение, то решат, что слухи были только слухами.
— Гениально, как и все идеи вашего величества!
— Одобряешь?
— Просто восхищен! — И припал к ее протянутой ручке. Ручка была маленькая, пухлая, пахнущая кремом. Он поцеловал пальчики и запястье, ямочку ладони.
— Полно, полно, дружочек, — хохотнула императрица. — Не до глупостей нынче.
— Разве же любовь — глупость?
— Для любви тебе отведена ночь. Нешто мало?
— Вас готов любить бесконечно!
— Ах, лисенок, льстец! Пылкие слова, а на деле, поди, тискаешь по углам моих фрейлин?
— Mais vous n’y pensez pas! Как вы могли такое подумать! Я покорный раб, обожающий только вас!
— Хорошо, ступай. Вечер проведем вместе. А пока пора заняться делами.
Зубов встал с колен — рослый, широкоплечий, кровь с молоком. Не такой мощный, как граф Орлов, не такой котяра, как Потемкин, и совсем уж не такой пуся, как Понятовский… В каждом своя изюминка. Каждого есть за что любить…
Поклонился:
— Буду у себя в кабинете. Сам займу Де Рибаса: он недавно из Хаджибея, и пора завершать строительство порта. Там на месте продолжает работы этот голландец — инженер Де Виллан.
— Хорошо, мне потом доложишь.
Самодержица прошла в гардеробную, чтобы выбрать убор на первую половину дня. А затем долго одевалась в окружении нескольких знатных фрейлин: право расчесывать волосы государыне почиталось у них за великую милость.
