Им навстречу вышла Bibi — то есть Анастасия Де Рибас, дочка Бецкого (может быть, приемная, может быть, родная…). Невысокая полноватая дама с сединой; карие глаза и пушок на верхней губе. Где-то за пятьдесят, вышла замуж уже в зрелом возрасте, в 35. Тем не менее стала счастливой матерью — родила испанцу двух дочерей, Софочку и Катеньку (их крестила сама императрица). Но Алеша Бобринский Настю не любил, называл Дерибасшей и всегда старался, чтобы им командовал или Де Рибас, или Бецкий, а не она.
Настя вытерла припухшие веки маленьким платочком. Самодержица обняла ее:
— Как он, душенька?
— Вроде бы получше. Попросил бульону и почти полтарелки съел, не без аппетиту. Даже разрумянился. Лег и опять уснул.
— Это хороший признак.
— Дал бы Бог, дал бы Бог. Мне так тяжело будет без него — от одной мысли, что его больше нет на свете.
— Все мы смертны, лапушка.
— Но от этого на душе не легче.
Проводила приехавших в спальню. На широкой кровати под балдахином, утонув в подушках, уронив костлявые руки на тонкое (по причине лета) одеяло, возлежал больной. Был он худ и страшен. А оранжевое пламя свечи, что горела на прикроватном столике, делала его лицо еще безобразнее. Некогда полнокровный мужчина, величавый, как и все Трубецкие, в молодости — ловкий фехтовальщик и наездник, фаворит парижских и петербургских салонов, превратился в высохшего, сморщенного старикашку с лысым черепом. Зрелище это угнетало.
Вроде он услышал, что к нему зашли. Пальцы нервно вздрогнули, и глаза открылись. Впрочем, видеть ничего не могли: из-за полумрака, из-за слепоты. Завозившись в подушках, дребезжащим голоском произнес:
— Кто здесь, кто? Настя, дорогая?
Де Рибас взяла его за руку:
— Я, мой свет, дорогой Иван Иванович. Но не только. Удостоила нас своим визитом матушка-государыня…
Бецкий затрепетал и слегка приподнялся на локтях:
— Ката? Ты?!
Государыня приблизилась к ложу и взяла его за другую руку; кисть была холодная, невесомая.
— Здравствуй, генерал. Вот сказали, будто прихворнул. Я решила проведать.
Губы умирающего криво растянулись, и возникло некое подобие улыбки. А во рту оказалось только два больших желтых зуба.
— «Прихворнул» — это мягко сказано. Видишь: умираю.
— Э-э, да брось ты на себя наговаривать. Вон какой огурчик. Отлежишься — встанешь.
— Не-ет, уже не встать. И поэтому молил Господа нашего Иисуса Христа, чтобы ты приехала. Видишь, Он услышал мои молитвы. Значит; Бог со мной.
— Бог с тобой, Бог с тобой, дорогой Иван Иваныч.
— Кто еще приехал?
— Фрейлина Протасова. Ты, наверно, помнишь: мы с ней всюду вместе.
— Здравствуйте, Анюта.
— О, вы помните, как меня зовут! Добрый вечер, Иван Иванович.
— Не такой уж добрый, если разобраться… Ну да все равно я счастлив — снова свидеться… нет, в моем случае это не подходит… встретиться и поговорить напоследок…
Самодержица наигранно попеняла:
— Что же ты хоронишь себя раньше времени? Вон бульон покушал, говоришь вполне здраво. Нешто умирающие так себя ведут?
Бецкий хмыкнул:
— Я не знаю, как себя ведут: умираю впервые.
— Вот и шутишь к тому же. Положительно, еще поживешь, нас порадуешь.
