— Ты уверена в сем? Он тебе сказал?
Женщина смутилась:
— Нет, не говорил… но и так понятно! Мама была у него во служении — молодая, редкой красоты. Как в такую-то не влюбиться? Ведь ему тогда исполнилось только 38.
— Что с того? Мог влюбиться, а мог не влюбиться. Просто пожалел, видя что она в интересном положении от другого… А когда умерла при твоих родах, пожалел и малютку. Что ему мешало дать тебе фамилию Бецкая? Почему записал тогда Соколовой?
— Он всегда не любил свою фамилию — половину от Трубецкого. Не хотел и мне отдавать такую.
— Ерунда. Князь Иван Трубецкой, то есть его отец, не имел сынов от своей законной супруги, Нарышкиной, и уже под конец жизни предлагал Бецкому сделаться Трубецким законным. Но Иван Иваныч гордо отказался. Дескать, раньше надо было думать, дорогой папа; стольких я обид натерпелся от окружающих, обзывавших меня бастардом, столько должностей и чинов упустил из-за этого! А уже в зрелом возрасте не желаю сам!
Но мадам Де Рибас продолжала упорствовать:
— Разве то, что все свое завещание на меня составил, не свидетельствует о нашем родстве?
— Вероятно, да. Ты ведь самый близкий для него человек теперь. И заботилась о нем все последние годы. Но при чем тут кровное родство?
Помолчали.
— А известно ли, от кого у князя Трубецкого народился Бецкий? — задал вопрос испанец.
— От какой-то шведки. Князь во время русско-шведской войны оказался в плену. И провел в Стокгольме 18 лет! Но условия плена, судя по всему, не были суровыми — ведь туда к нему разрешили приехать его жене с дочкой из России. Вот мадам Нарышкина-Трубецкая, значит, приезжает, а у папочки сынок бегает, Ванечка-меньшой! Хо-хо-хо!
— Кто же эта шведка?
— Бог весть! Кто-то говорил, баронесса Вреде, урожденная Скарре, но доподлинно никому не известно. Князь потом привез мальчика на Русь, записал Бецким. И, по настоянию его императорского величества Петра Первого, отрока отправил учиться в Данию. В местный кадетский корпус. Не окончил, потому что свалился с лошади и сломал ногу. Вот с тех пор и прихрамывал… А закончил обучение в университете Лейпцига… Оказался в Париже, где служил в русской миссии секретарем — при посланнике, князе Долгоруком…
Самодержица, чувствуя, что невольно подобралась к факту знакомства Бецкого с ее матерью, герцогиней Иоанной-Елизаветой Ангальт-Цербской, быстро закруглила рассказ:
— Ладно, так до бесконечности можно вспоминать. Чаю мы попили и потолковали о том о сем — что ж, пора и честь знать. Я зайду к Иван Иванычу — как он там? — да и спать поеду. Завтра трудный день. Ну а вы, коли что, не дай Бог, случится с недужным — сразу сообщайте.
— Непременно, ваше величество, в тот же самый миг.
Умирающий при ее появлении приоткрыл глаза. И проговорил:
— Ты ли это, Катя?
— Я, Иван Иваныч, кто ж еще!
— Уезжаешь, да? Больше не останешься?
— Засиделась больно. Ты не огорчайся: может, загляну завтра.
Воодушевившись, старик взмолился:
— Загляни, Катюша, сделай милость! Я уж постараюсь до завтра не отойти. Столько хотел еще сказать! Приезжай, пожалуйста. Может, напоследок…
— Обещаю: приеду.
— Ручку дозволь облобызать.
Протянула ему ладонь, он приник к ней холодноватыми спекшимися тубами. Прошептал: «Доченька родная…» Или показалось?
Государыня склонилась и поцеловала его в лоб.
