После двух «книг» споров Сатана признает себя побежденным и взлетает на крылья, а хор ангелов собирается вокруг торжествующего Христа и поет:
Мильтон рассказывает эту историю не с благозвучной возвышенностью больших эпосов, а со свойственной ему легкостью стиха и пристрастием к аргументации, одновременно раскрывая свою эрудицию в географии и истории. Он не продолжает историю до распятия; вероятно, он не был согласен с мнением, что именно смерть Христа вновь открыла врата Рая. Счастье можно было обрести только с помощью добродетели и самоконтроля. Он никогда не мог понять, почему Англия отказывается всерьез воспринимать это абсурдное переписывание Евангелий. Он считал, что поздний эпос не уступает раннему, разве что в объеме. 139 «Ему было невыносимо слышать, как «Потерянный рай» предпочитают «Восстановленному раю»». 140
Мильтоновский огонь в последний раз вспыхнул в «Самсоне Агонисте». Бросив вызов Гомеру, Вергилию и Данте своим эпосом, теперь он бросил вызов Эсхилу и Софоклу пьесой, которая приняла все ограничения греческой трагедии. В предисловии читателя просят обратить внимание на то, что драма подчиняется классическим единствам и избегает «ошибки поэта — смешивать комическое с трагической грустью и серьезностью или вводить тривиальные и вульгарные лица»; здесь Мильтон отворачивается от елизаветинцев и примыкает к грекам; не отстает он и от своих аттических образцов. Самсон, у которого Делила вырвала волосы, а филистимские похитители выкололи глаза, не просто повторяет безглазого Эдипа в Колонусе; он — сам Мильтон, живущий в мире враждебном и невидимом:
Действительно, вся пьеса может быть истолкована как удивительно последовательная аллегория: Мильтон — Самсон, мучимый невзгодами; побежденные евреи — пуритане, избранный народ, сломленный Реставрацией; победившие филистимляне — торжествующие язычники-роялисты, а крушение их храма — почти пророчество «Славной революции», свергнувшей «идолопоклонников» Стюартов в 1688 году. Делайла — это вероломная Мэри Пауэлл, а хор повторяет аргументы Мильтона в пользу развода. 142 Мильтон почти очистился от своих фурий, высказав их через Самсона, который смиряется со своим грядущим концом:
В июле 1674 года Мильтон почувствовал, что теряет силы. По неизвестным нам причинам он отказался от написания завещания; вместо этого он передал своему брату Кристоферу «нункупативное» — чисто устное — завещание, о котором Кристофер сообщил следующее:
Брат, часть, причитающуюся мне от мистера Пауэлла, отца моей бывшей жены, я оставляю недобрым детям, которых я имел от нее; но я не получил никакой части ее; и моя воля и смысл таковы, что они не должны иметь никакой другой выгоды от моего имущества, кроме упомянутой части и того, что я кроме того сделал для них, так как они были очень непослушны мне. А все остальное мое имущество я оставляю в распоряжение Елизаветы, моей любящей жены. 144
Это устное завещание было повторено его женой и другими лицами в разное время.
Он решительно держался за жизнь, но день ото дня его подагра усиливала боли, калеча руки и ноги. 8 ноября 1674 года его охватила лихорадка, и в ту же ночь он умер. Он прожил шестьдесят пять лет и одиннадцать месяцев. Он был похоронен на кладбище своей приходской церкви, Сент-Джайлс, Крипплгейт, рядом со своим отцом.
Устные завещания признавались в английском праве до 1677 года, но подвергались тщательной проверке со стороны суда. Дочери оспорили завещание Милтона; судья отклонил его, отдал две трети жене, одну треть, в общей сложности триста фунтов, дочерям. Причитающаяся «доля» от мистера Пауэлла так и не была выплачена.
