Хотя мы знаем о Мильтоне гораздо больше, чем о Шекспире, и так много должны записать, чтобы представить его, мы все еще не знаем достаточно, чтобы судить о нем — если это вообще возможно о каком-либо человеке. Мы не знаем, сколько поводов для обиды давали ему его дочери, как они относились к третьей жене, которая так утешала его старость; мы можем только сожалеть, что он не сумел завоевать их любовь. Мы не знаем до конца его причин, побудивших Кромвеля выступить в роли цензора прессы после того, как он так красноречиво выступал за «нелицензированное книгопечатание». Мы можем приписать большую часть его жестокости в спорах нравам и нормам того времени. Мы можем простить его тщеславие и эгоизм как костыль, на который опирается гений, когда он не получает поддержки от аплодисментов мира. Нам не нужно восхищаться им как человеком, чтобы восхищаться им как поэтом и одним из величайших прозаиков Англии.
Те, кто решается прочитать «Потерянный рай» от начала до конца, с удивлением обнаруживают, как часто он взлетает на высокий уровень воображения и изречений, так что со временем мы прощаем скучные страницы аргументов, науки или географии как передышки между возвышениями; было бы абсурдно ожидать, что эти лирические полеты будут продолжаться постоянно. В коротких стихотворениях они поддерживаются. А в прозе Мильтона есть отрывки, особенно в «Ареопагитиках», непревзойденные по силе и великолепию, по мысли и музыке, во всей светской литературе мира.
Современники принесли ему лишь скупую славу. Во времена господства своей партии он был воином и писал прозу, а его ранняя лирика была забыта. Более крупные стихи он опубликовал при той Реставрации, которая презирала его род и неохотно согласилась оставить его в живых. Когда Людовик XIV попросил своего посла в Лондоне назвать лучших из ныне живущих авторов Англии, тот ответил, что в стране нет ни одного достойного автора, кроме Мильтона, который, к сожалению, защищал рецидивистов, которых сейчас вешают, живых или мертвых. Однако даже в ту буйную эпоху самый знаменитый поэт, Джон Драйден, которого Мильтон считал «хорошим рифмоплетом, но не поэтом», не был в Англии. 145 оценил «Потерянный рай» как «одну из величайших, благороднейших и возвышеннейших поэм, которые создал этот век или народ». 146 После свержения Стюартов Мильтон вступил в свои права. Эддисон щедро расхваливал его в «Зрителе». 147 После этого образ Мильтона становился все более величественным и святым в сознании англичан, пока Вордсворт в 1802 году не смог апострофировать его:
Его душа была подобна монументу, и он жил отдельно даже от самых близких ему людей; но его ум простирался, как величественные небеса, над всеми заботами людей, а его голос до сих пор звучит, как гомеровский многоголосый таласс, «море многоглавое».
29 мая 1660 года, ровно через тридцать лет после своего рождения, Карл II въехал в Лондон на фоне такого народного ликования, какого еще не было на памяти англичан. Двадцать тысяч человек городского ополчения сопровождали его, размахивая знаменами и размахивая мечами, по улицам, усыпанным цветами, увешанным гобеленами, шумящим трубами, колоколами и приветственными криками, и запруженным половиной населения города. «Я стоял на Стрэнде и смотрел на это, — писал Ивлин, — и благословлял Бога». 1 Это свидетельствовало о нравах Англии и крахе пуританства: в то время как для свержения Карла I потребовалось шесть лет войны и беспорядков, при восстановлении его сына не было пролито ни капли крови. В течение всего того экстатического лета англичане стекались в Уайтхолл, чтобы приветствовать короля. «Желание мужчин, женщин и детей увидеть Его Величество и поцеловать ему руки, — рассказывал один из очевидцев, — было столь велико, что в течение нескольких дней ему не хватало времени на еду…. И король, желая доставить им такое удовольствие, никого не пускал, а предоставлял свободный доступ всем желающим». 2 Он сказал, что желает сделать своих людей такими же счастливыми, как он сам.
