Они ухмыльнулись. Рассмеялись, как-то неестественно, будто смех тоже опьянел от дыма – сладкого, дурманящего, вездесущего дыма, стирающего грани реальности. Мужчина вновь обмакнул лоб платочком, потянулся за бокалами. Чуть не разлив один, все же протянул даме.
– За это и люблю тебя, дорогая. За нас!
– За это и люблю тебя, дорогой! За нас! И… – она задумалась. – За старый мир, который был куда проще.
– За старый мир…
Мужчина в расстегнутой рубашке залпом выпил бокал. Дама только-только поднесла свой к пухлым губам, как вдруг остановилась – принюхалась, нахмурилась. Подошедший китаец забрал газеты и серебряный поднос – мужчина махнул рукой, и работник курильни заодно прихватил пустой бокал.
– Дорогой? – вновь принюхалась дама, провожая уходящего рабочего настороженным взглядом.
– А?
– Ты ничего не чувствуешь?
– Конечно, нет, я обкурился вместе с тобой…
– Нет, я имею в виду… Какого-то странного запаха. И тот мужчина… тебе не показалось, что это был не китаец?
– Китаец, не китаец, какая разница. Азиаты, ха! Главное, что он тут все делает, пока мы отдыхаем. Заслужили! Верные слуги его Императорского ве-ли-чи-я, да будет он жив, здоров и могуч! Я, между прочим, давно говорил, что эта их китайская традиционная театральность – пережиток старомодного прошлого…
Прежде, чем «Нефертити» стремительно вспыхнула, семейная чета услышала звон бьющегося хрусталя – отчетливый, резкий, будто начерченный ровной геометрической линией.
Люди в соседних домах просыпались, кричали, выбегали на улицы, стояли, смотрели, пытались помочь – суетились во внезапном хаосе, сменившем воздушную тайну наступающей ночи и загадку грядущего дня.
И в суматохе никто не заметил, как за мгновение до взрыва, что принес голодное пламя, из «Нефертити» вынырнул человек, скинувший с себя китайский наряд и потерший тонкие руки с набухшими фиолетовым венами…
…и как же красиво они горят, подумал незнакомец, наблюдавший за пожаром из тени трущоб. Незнакомец в мешковатом плаще-балахоне, из-под капюшона которого торчала странная, густая, будто неестественная борода, словно уложенная зигзагами и змеиным языком двоящаяся книзу. Незнакомец, видевший вынырнувшего за мгновение до взрыва человека.
Незнакомец, будто бы общаясь с мраком на его, шепчуще-приглушенном языке, не словами, а оттенками света и тени, проговорил:
– Занятно… Надо рассказать гранд-губернатору, это будет очень полезно… Занятно, весьма занятно.
– Раб, соглашайся со мной!
– Да, господин мой, да!
– Что же тогда благо?
– Шею мою, шею твою сломать бы,
тела в реку выбросить – вот что благо!
Кто столь высок, чтоб достать до неба?
Кто столь широк, чтоб заполнить всю землю?
– Хорошо же, раб, я тебя убью, отправлю первым!
– А ты, господин, надолго ли меня пережить собрался?
Поэты говорят, что мир спасется любовью
Но нам с тобой иной исход известен пока
Искры очерчивали темноту крыльями феникса, отрывались от затухающего пламени, гипнотизировали, размывали зрение, словно пытаясь спрятать обугленные остатки сгоревшего здания.
Вахмистр Виктор Говорухин – старичок с морщинистым лицом и профилем, как ему говорили, самого Рамзеса II – согнулся и закурил от угасающего пламени. Чуть не подпалил длинные усы.
Бессвязно выругавшись, вахмистр Говорухин пустил струю сизого дыма – сам закашлялся от крепости папиросы, курил редко, но со вкусом, в кресле, не привык на ходу по ночам. А тут, на тебе, вызвали – и ладно, случилась бы какая ерунда, но вот оно как… Виктор пытался сосредоточиться, укутаться в мысли, как в шелковый плед – часто видел такие в витринах, особенно в последнее время, – но какой-то неразборчивый, назойливый фоновый шум не давал этого сделать. И откуда он только брался…
– Ваше благородие, – наконец расслышал Говорухин. – Господин вахмистр!
Виктор дернул головой, как плохо пошитая кукла – резко и неуклюже. Рядом, теребя в руках исписанные листы бумаги, нервно покачивался молодой полицейский – или теперь правильно говорить «жандарм»? Виктор все никак не мог уяснить.
– Боги, я же сто раз просил, не называйте меня по званию. Раздражает, как плохая скрипка в руках неумелого музыканта…
Увидев, что жандарм – Сет побери, или все же полицейский?! – занервничал еще сильней, Говорухин смягчился.
– Ладно, что там у тебя? Тела удалось опознать?
