Между тем дела у второго разведчика, отправившегося «послоняться по базару», шли отнюдь не столь успешно. Сперва Алексей решил осмотреть то, что в дни его детства именовалось «обжорным рядом», и направился туда, где торговали всевозможной едой. Он поразился наличию на прилавках здоровенных мясных отрубов и огромных лососевых туш, которые в его время можно было встретить разве что в торгсине на Смоленской или в «Елисеевском». С другой стороны, удивляла скудость и одинаковость ассортимента выложенных на прилавках товаров, как если бы все торговцы брали его из одного склада. Только у нескольких пожилых женщин, притулившихся в самом дальнем углу, на столах лежало что-то разнообразненькое — сушёные грибы, домашние соленья и внушительных размеров корневища хрена.
Хождение по рядам, воздух над которыми был насыщен разнообразными запахами еды и пряной зелени, чудовищным образом распаляло аппетит. Чувство голода становилось невыносимым, а вскоре его ещё и дополнило острое ощущение жажды. Однако карманы были пусты, и даже если в них и нашлись какие-то деньги, кто бы их взял? Ведь и деньги, и цены здесь были совершенно другими. Кило лососины стоило более трёхсот рублей — а именно триста рублей составляла довоенная аспирантская стипендия Алексея, а его отец в НКИДе получал со всеми надбавками и премиями чуть более тысячи, если не изменяет память. Алексей не удержался и взял у одной из продавщиц как бы на пробу несколько щепоток квашенной капусты и половинку соленого огурца. Каким же наслаждением стало вкушение этой ничтожной пищи! По всему телу сразу же разлилась блаженная лёгкость и уверенность в том, что всё обязательно наладится.
В отличие от своего товарища, Алексей не испытывал ни малейшего чувства нереальности творящегося с ним. Он сразу принял новый мир за своё новое вместилище, и хотя позади оставался огромный пласт непонятого и даже непостижимого человеческому уму, решение всех связанных с этим проблем Алексей был готов отложить на потом. Главное — он был жив, рядом с ним были живые люди, над головой — солнце, он мог чувствовать, думать и даже, пожалуй, мечтать.
В подобном мечтательном оцепенении Алексей какое-то время перемещался между обильно и аппетитно пахнущими продовольственными рядами, покуда не набрёл на небольшой развал, за которым сидел молодой парнишка лет четырнадцати-пятнадцати. На перевёрнутых картонных ящиках с изображением бананов и частично — прямо на земле — были разложены до боли знакомые атрибуты фронтового бытия: диск от автомата, пробитая осколком алюминиевая фляга, фрагмент пулемётной ленты, пустая гильза от противотанкового снаряда, полуистлевшая командирская сумка. В широкой консервной банке горкой были насыпаны пустые винтовочные гильзы с ценником — по 30 рублей за штуку. Там же, на хорошо сохранившейся жестяной мортирной укладке, лежали распотрошённая немецкая мина, несколько хвостовых стабилизаторов, пряжка от немецкого солдатского ремня, сверкающая начищенным глянцем нержавеющей стали губная гармошка и полуистлевший железный кубик, напоминающий зажигалку.
Алексей мгновенно уяснил для себя происхождение этих артефактов, найденных и выкопанных кем-то, возможно, даже этим пареньком, на местах страшных ржевских боёв. Он глядел на них с явным чувством радости, поскольку они свидетельствовали о двух важных вещах: о том, что война уже позади и о том, что его появление в новом послевоенном мире уже не может быть подвергнуто ни малейшему сомнению. Мысль о том, этично или нет торговать на рынке предметами, определявшими в свое время судьбу и жизнь тысяч и миллионов людей, спасавшими и уносившими человеческие души, помнящими живой стук сердец и с которыми неразрывно соседствовали боль и надежда, — эта мысль Алексея в тот момент почему-то нисколько не волновала.
Чуть поодаль, на небрежно отрезанном ножницами куске белой скатерти, под рукой у продавца были разложены сломанный будильник, также несколько наручных часов. Приглядевшись к их небольшим чёрного цвета циферблатам, Алексей без труда различил немецкие марки Silvana и Glycine, которые, по-видимому, когда-то принадлежали германским офицерам. Затем его взгляд привлекли крупные наручные часы в серебряном корпусе с толстым пузатым стеклом, из-за которого строго глядела заглавная греческая буква «омега». Классический циферблат был едва заметно украшен в центре замысловатым узором, характерным для начала века. Широкий, пятисантиметровый корпус поражал скупой и одновременно филигранно точной выточкой лапок и заводного колёсика.
Алексей поймал себя на мысли, что когда-то он подобные часы уже где-то видел, и теперь немало бы отдал, чтобы иметь у себя такие же.
