Он налил себе полный бокал — граммов сто, не меньше, и тотчас же, поднявшись с кресла, залпом выпил. Потом взял со стола несколько визиток с яркими фотографиями девиц и некоторое время молча их перебирал: «Эти две были в санатории под Одинцово. Позвонить им, что ли?» Увы, нет, встретиться с девицами было невозможно, поскольку для этого надлежало куда-либо ехать, к чему Борис совершенно не был готов, а приглашения блудниц в родную квартиру, где как ему казалось, ещё витает дух покойных родителей, он категорически не мог допустить. Тогда он тотчас же подумал, что после разрыва с женой, обидчивой и сумасбродной профессорской дочкой, требовавшей день ото дня всё новых развлечений и пять лет назад внезапно улетевшей из Никосии в Мадрид с каким-то богатым иорданцем, разбив и бросив возле аэропорта его машину, — так вот, после последовавшего вскоре развода вместе с формальной личной свободой ощущение прежней молодости к нему так и не вернулось. Его взаимоотношения с женщинами стали до тошноты прагматичными и регламентированными. Даже замечая временами желание иных сблизиться с ним и не имея, в общем-то, ничего против такого сближения, он всякий раз отказывался сделать встречный шаг. «Странно, — подумал он, налив себе ещё немного водки, — я здоров, силён духом и неплох телом — почему же я ни с кем не желаю иметь никаких длительных отношений? Они мне неинтересны? Мне не о чём с ними говорить? Но если с блудницами и в самом деле разговаривать не о чём, то почему бы мне не поискать женщин из моего круга, ведь их там полно — приличных, образованных и явно страдающих от одиночества?»
Он снова выпил, в его голове тотчас же вырисовалось объяснение: он эгоист, владелец очень дорогой квартиры в одном из лучших мест столичного центра, к тому же он не намерен переделывать свою жизнь под запросы другого человека и не готов пускать посторонних под свой кров. Поэтому должно случиться настоящее чудо, чтобы он не просто согласился бы принять чью-то любовь, а полюбил бы сам. Но чуда не произойдёт. Что же тогда остаётся, чем утешаться? Из многих наслаждений жизни одной любви муз
В далёком детстве Борис получил вполне сносное музыкальное образование и в дальнейшем старался поддерживать свои способности в должной форме. Он перешёл в соседнюю комнату, где с незапамятных времен находился кабинетный Bechstein, откинул крышку и, не присаживаясь, попробовал стоя взять несколько аккордов из финала пятой симфонии Чайковского. В своё время, ещё живя на Кипре, он специально раздобыл и выучил его фортепьянное переложение, чтобы доказать одному язвительному англичанину, что «Tchaikovsky cooler Vagner»[9]. Господи, какими смешными и наивными вещами он увлекался в ту далёкую пору!
Решив следовать правилам, он пододвинул к роялю стул и, немного помучившись с подбором правильной тональности, наконец, тихонько проиграл «тему рока», потом вернулся в начало, и, с силой ударив по клавишам, попытался взять сразу несколько голосов. Похоже, получилось… Грозовые маршевые раскаты в ограниченном пространстве комнаты зазвучали особенно мрачно и торжественно. «Отлично, Вагнер отдыхает… Голова от выпитого пусть и гудит, но пальцы пока работают! Тогда вперёд! Вперёд! Allegro vivace! Crescendo! Играть сильней, чтобы рояль гремел! Сильнее играть! Эх, распахнуть бы ещё окно…»
Внезапно он остановился. «Ну да, ведь третий аккорд здесь — это «аккорд смерти». Он раньше мне не удавался вполне, а сегодня я исполнил его просто гениально. Я всегда отчего-то считал эту тему судьбы у Чайковского, вопреки общему мнению, какой-то светлой и восторженной, как в песнях Дунаевского. Но вот теперь, когда выпил больше литра, я отчётливо вижу, что это — чудовищная лавина, неумолимая, как рок. Что вся тихая лирика, весь комфорт, всё условное благополучие, к которому мы так стремимся — лишь жалкий и беззащитный эпизод, который этим роком будет сметён. Сметён и уничтожен. И над развалинами прозвучит торжествующая песня, великий гимн неведомого начала всех перемен!»
Борис снова коснулся клавиш: «Та-та-тата-та! Та-та-тата-та! Та-тата-та-татата!.. Всё ясно. Когда-нибудь обязательно придёт новая жизнь. И вся эта блестящая, рыхлая мишура сгорит. Сгорит, и я, уже сегодня свободный от неё, буду продолжать торжествовать, глядя на пожирающий огонь, топча и попирая её пепел! Пусть всё горит и рушится! Пусть вся эта страна, — с этими словами он одёрнул портьеру и с силой распахнул окно, за которым виднелись крыши самых дорогих московских домовладений и шумели под ветром кроны распускающихся лип, — пусть вся эта страна, сходящая с ума от бабок, дорогих тачек и шмотья, однажды полетит в тартарары! Новая неведомая жизнь явится внезапно и неотвратимо, и я, Борис Кузнецов, сегодня это знаю и говорю всем вам — ждите! Ждите и приветствуйте! Сдохни, ветхая Россия, в которой сделалось невозможно дышать! Я славлю Россию новую! Славлю лучшую Россию, в которой нас, трусливых и жадных, уже не будет!»
