Отряд Исии проводил аборты китаянкам и кореянкам, на станциях развлечения, как в Японии называли армейские бордели. По лицу Сабуро-сан Давид видел, что японцу претит притворяться корейцем:
– Покоренная нация, как говорится. Ничего, пусть засунет самурайский гонор куда подальше. Либо он кореец, и ест красную икру на завтрак, либо японец, и тогда пусть отправляется обратно на лесоповал… – Сабуро-сан добавил:
– Только непонятно, как ей все объяснить. Я имею в виду мать… – Давид открыл золотой портсигар:
– Никак, коллега. Вы видели ее папку. С первого ареста, в сорок восьмом году, она не вылезает из лагерей. Уголовница, на ней негде пробы ставить… – Давид перешел на русский язык, – она столько раз меняла документы, что забыла настоящее имя… – в папке имелась метрика Фаины Генкиной, тридцать третьего года рождения, уроженки Харькова:
– Вряд ли она еврейка, – зевнул Давид, – наверняка, свидетельство ворованное. Она светловолосая, голубоглазая, хотя Эстер тоже такая была… – с фотографии в папке смотрела щедро накрашенная, завитая девица:
– Воровка, торговка наркотиками, участвовала в грабежах сберкасс. Она забеременела только ради амнистии, к годовщине революции… – судьба фальшивой Фаины его не занимала:
– Мы просили у комитета беременную в третьем триместре женщину, мы ее получили. Остальное нас не касается. Когда она оправится, мы начнем программу, с яйцеклетками… – Давид не собирался рисковать. Для его опытов требовалась подтвержденная фертильность. Сабуро-сан поправил очки:
– Как мы и говорили, сенсэй, я обращу внимание коллег на использование плаценты в традиционной восточной медицине… – Давид кивнул:
– Многие считают такие средства шарлатанством, однако мы, ученые, обязаны видеть более широкую картину… – хорионический гонадотропин отлично проявил себя при протоколе лечения от бесплодия:
– Но не увлекайтесь, – предупредил Давид японца, – для советской медицины важнее дать женщинам возможность забеременеть… – он перелистнул страницу блокнота:
– Нам скоро привезут новый фильм, режиссера Куросавы, по пьесе Максима Горького, «На дне». Лента с субтитрами, но вы сможете послушать язык… – он весело подмигнул японцу.
В дверь всунулся секретарь, в штатском костюме. Все технические должности на острове занимали сотрудники Комитета:
– Вас к телефону, Давид Самойлович, – парень отвел глаза от банки, – это вертушка… – Кардозо похлопал японца по плечу:
– Готовьтесь, Сергей Петрович, я сейчас… – кабинет Давида обставили антикварной мебелью, карельской березы. Рядом с вертушкой лежал черновик новой статьи, об искусственном оплодотворении яйцеклеток кроликов:
– Пока только кроликов, и нам не удалось добиться благополучного исхода беременности… – он взял трубку, – но посмотрим, как дело пойдет с Фаиной. Хотя искусственные роды могут повлиять на ее способность к зачатию. Впрочем, в уголовницах и ненормальных недостатка нет… – отдел психиатрии помещался в новом, особо выстроенном здании, на месте, где раньше стояли бараки с заключенными:
– Там сидит кататоничка, из Куйбышева… – вспомнил Давид, – совершенно безнадежный случай. В средние века, ее, наверняка, объявили бы святой. У нее религиозное помешательство, как и у всех верующих… – психиатрия его интересовала мало, он почти не навещал тамошних коллег. Давид щелкнул платиновой зажигалкой: «Слушаю вас». Знакомый голос не счел нужным здороваться:
– Я его не видел с пятьдесят третьего года, – понял Давид, – тогда сюда привезли негритянскую девочку… – профессор, невольно, выпрямил спину:
– Он был правой рукой Берия, но, кажется, не разделил судьбы начальства… – товарищ Котов сухо сказал:
– Вечером к вам придет особый рейс, груз строго засекречен… – Давид замялся:
– Какие имеются указания, насчет груза… – линия была безопасной, однако он предпочел не называть бывшего куратора по фамилии:
– Обеспечьте бригаду хирургов и лучшую акушерскую помощь, – распорядился Котов, – это дело государственной важности…
Уверив его, что все будет в порядке, Давид повесил трубку:
– Акушерскую, – хмыкнул он, – кто у них там рожает… – сверившись с часами, он набрал трехзначный номер госпиталя.
Моторы ТУ-104 завыли, замигала красная лампочка, над обтянутым телячьей кожей креслом. Для перевозки Саломеи на закрытый аэродром Остафьево пригнали правительственный самолет. Эйтингон захлопнул потрепанную книгу:
– Была бы моя воля, я бы отправил мерзавку на восток в столыпинском вагоне, однако она летит в комфорте, с личным врачом, фруктами и минеральной водой… – во всем случившемся он винил неудачное стечение обстоятельств. Прошлой осенью, согласно распоряжению, полученному свыше, Саломею не направили на остров Возрождения. Девушку оставили в Москве, во внутренней тюрьме КГБ, для подробных допросов. Наум Исаакович был этим недоволен. Серов, разговаривая с ним из Будапешта, заметил:
– Не нам спорить с Политбюро, товарищ Эйтингон. Саломея поварится в своем соку, а вы возвращайтесь. Рыжего пока не нашли, впереди много работы… – уши заложило. Эйтингон, раздраженно, щелкнул зажигалкой:
