– Пока не нашли. Так и не нашли, лучше сказать. Вернее нашли, но в Израиле. Он опять тискает статейки в левой прессе, выступая за перемирие с арабами и возврат Синайского полуострова. Проклятый Рыжий, из-за него случились все мои неприятности…
Несмотря на разгром восстания, и расстрел зачинщиков, во главе со шпионом западных держав, Имре Надем, Наум Исаакович опять перекочевал в списки неугодных:
– Более того, кажется, я останусь в опале, – он вытянул ноги, – особенно, после фиаско в Норвегии… – местная полиция вернула посольству СССР тела, найденные в машине, рухнувшей на дно водопада Рьюканфоссен. Официально считалось, что советский ученый, с посольскими приятелями, погиб при несчастном случае, на горной прогулке. Тем не менее, посол СССР получил ноту, из министерства иностранных дел. Документ указывал на дальнейшую нежелательность пребывания на территории Норвегии, некоторого дипломатического персонала:
– Попросту говоря, норвежцы заставили нас отозвать третьего атташе, занимавшегося разведкой, – вздохнул Эйтингон, – а мы выслали пару их дипломатов. Дело обычное, мы ощерились друг на друга, словно уличные коты, а все из-за мальчишки Викинга…
При передаче трупов, норвежцы деликатно не упомянули о данных аутопсии:
– Ясно, что они видели пули. Викинг, должно быть, достал оружие у старых партизан, дружков его покойного отца. Он крепкий парень, он защищал семью, рука у него не дрогнула. Надо переманить его на нашу сторону, любой ценой…
Информацию об интересующих их людях они получали от мистера Тоби Аллена. Лондонский журналист продолжал дружить с Моцартом. Юный гений, демобилизовавшись из армии, обосновался с женой в роскошной квартире, рядом с галереей Тейт:
– Они дают концерты, гастролируют, у них все в порядке. Не стоит пока наседать на Генрика. Придет время, и он понадобится… – через Моцарта они узнали о смерти мадам Гольдберг, в Вене. Эйтингону не нравилось, что Монах во второй раз овдовел:
– Он может податься в СССР, искать девочек. Хотя мы ему выписали заочный смертный приговор, как зачинщику беспорядков, в Будапеште… – партизанский герой в Будапеште не появлялся, но Эйтингон считал такие мелочи неважными:
– Он стрелял по нашим танкам, на его руках кровь советских солдат. Пусть он расплачивается… – Наум Исаакович поскреб седеющий висок:
– Хотя вряд ли он приедет, у него маленькие дети. Он не решится пересекать границу легально, он понимает, что его здесь ждет…
Недовольство начальства означало невозможность встречи с девочками и Павлом. Наума Исааковича вернули на зону, правда, переселив в отдельный коттедж:
– Они используют меня, как консультанта, – Эйтингон дернул гладко выбритой щекой, – вертушка не замолкает. Но хорошо, что мне разрешили писать Саше, заказывать книги… – суворовец Гурвич сообщал товарищу Котову об успехах в учебе, сдаче норм ГТО и каникулярных поездках, с семьей Журавлевых.
Не желая вызывать подозрений Моцарта, его приятель, мистер Тоби Аллен, не интересовался родственными связями музыканта. Они понятия не имели, где проклятая Марта, и подручный Валленберга, уголовник Волков. В открытых источниках Эйтингон ничего не нашел. Потушив сигарету в серебряной пепельнице, вделанной в ручку кресла, он, раздраженно, фыркнул:
– Открытые источники, то есть британские газеты. Если Марта работает на британцев, она в прессе не засветится. Уголовник тоже не станет героем статьи… – оставалась надежда на Саломею, но, находясь в Москве, девушка упорно молчала:
– Мы не знаем, остались ли выжившие, после крушения самолета доктора Кроу… – из-за бархатной портьеры, разделяющей салоны, до Эйтингона донеслась музыка, – мы вообще ничего не знаем. Одна надежда, что на острове ее разговорят. Она сейчас будет в особом эмоциональном состоянии, как Князева. Средство Кардозо сработало в Берлине, сработает оно и на острове Возрождения… – услышав от Серова, по телефону, о беременности заключенной, Эйтингон приободрился:
– Это наш шанс, Иван Александрович, – сказал он генералу, – она волчица, ей наплевать на ребенка, но его светлость не оставит свое потомство в руках СССР… – у них появилась возможность залучить мистера Холланда в Москву:
– Вы думаете, отец именно он… – поинтересовался Серов. Наум Исаакович удивился:
– Кто еще? Она восемь лет просидела в замке, словно в тюрьме. Где ей было познакомиться с другим мужчиной… – версию о том, что Саломея нарочно дала себе арестовать, они отмели, как несостоятельную:
– Вряд ли герцог использовал бы ее, как агента, – заметил Эйтингон, – он ей не доверял, и правильно делал. Дамочка не врет, она действительно хотела сбежать от мужа. И сбежала, к нам в руки… – он расхохотался.
Саломея провела зиму на уединенной даче, где, когда-то обреталась доктор Кроу. Девушку держали под усиленной охраной, Серов велел придать комплексу постоянный медицинский персонал. Об аборте речь не заходила.
Эйтингон положил книгу в крокодиловой кожи, портфель:
