– Думаю, что в Марокко никто не обратит внимания на мой возраст. Мне даже разрешили лететь обратно самому. Ева или дядя Авраам сдаст меня на руки представителю авиакомпании, а здесь меня встретит кто-то из взрослых… – сестра взяла с Джона обещание привезти ей марокканский наряд:
– У них очень красивые платья, – восторженно сказала Полина, – и керамика, и я хочу кинжал, как у Фриды… – Джон уверил Полину, что вернется не с пустыми руками:
– Судя по записям дедушки Теодора, пещера здесь, – он поставил точку на карте, – между Эс-Сувейрой, Марракешем и Касабланкой… – Питер смотрел на старомодный шрифт:
– Во время войны папа встречался с дедушкой Теодором в Касабланке. Он тогда служил в Северной Африке в отряде коммандо… – Питер хранил фотографии отца в отдельном альбоме:
– Это довоенные снимки, – слышал он нежный голос матери, – видишь, покойный дядя Генрих, – мать помолчала, – это тридцать восьмой год, фото сделали в Берлине. Я тогда сидела в Швейцарии, и никого из них не знала… – отец и Генрих фон Рабе стояли на ступенях ныне разрушенной виллы в Шарлоттенбурге:
– Начало войны, – шелестели страницы, – сорок третий год, сорок четвертый… – мать погладила Питера по голове:
– Мы с твоим папой встретились, когда я с Теодором-Генрихом пыталась бежать из рейха. Я почти добралась до линии фронта, а он эту линию переходил. Мы встретились, но почти сразу расстались. Началась бомбежка, твоего папу взяли в плен, он попал в концлагерь… – Питер знал, что отца спас Волк, тогда сидевший в Доре-Миттельбау:
– Первое послевоенное лето, – мать улыбалась, – наше тихое венчание… – последнее фото в альбоме сделали в Буэнос-Айресе. Мать и отец стояли на террасе квартиры:
– Я этот день хорошо помню, – заметила мать, – прилетел покойный дядя Меир и мы отправились на юг. Фото делал твой дедушка. Видишь, как ты похож на папу… – приезжая в здание «К и К» в Сити, Питер тоже слышал о своем сходстве с отцом:
– Я и характером пошел в него, – мальчик коснулся золотого крестика в распахнутом воротнике рубашки, – папа был мягким человеком, но всегда стоял на своем… – он подумал о раскрасневшемся лице Луизы. Питер надеялся, что в полутьме кузены не заметят его смущения:
– Сэм приходил, чтобы ее увидеть. Конечно, Сэму шестнадцать, а я на год младше Луизы. Но я наследник третьего по величине концерна Великобритании, а Сэм станет поваром в гостинице… – матери или отчиму Питер ничего говорить не хотел:
– Все равно я сделаю предложение Луизе, – упрямо решил подросток, – ей нравится Сэм, но это у нее детское, как у Лауры с монашеством… – герцог добавил:
– В Эс-Сувейре мы встречаемся с дядей Авраамом и Фридой… – Максим подтолкнул его в плечо:
– Ворон бы не преминул спеть песенку о твоей невесте… – герцог сухо отозвался:
– Фрида мой друг. У Ворона одна извилина в голове, словно след от самолета, то есть прямая… – Питер, не выдержав, фыркнул:
– Здесь ты прав… – в дверь постучали, до него донесся голос матери:
– Милые, хоть и каникулы, но второй час ночи на дворе… – старший брат крикнул:
– Мы ложимся. Но вы с Густи тоже не спите… – ручка повернулась, Марта быстро оглядела спальню:
– Все в порядке. Питер с Ником и Полиной не проговорятся, что Инге нас навещал… – она доверяла старшим мальчикам и Густи, но помнила о русской пословице:
– Береженого бог бережет, не стоит лишний раз рисковать. Парни, взрослые, у них много знакомых, нельзя проверить, с кем они сталкиваются… – она улыбнулась детям:
– Мы работаем, милые мои. Спокойной ночи, завтра вывезу вас в залив на рыбалку…
Каблуки матери простучали по коридору, герцог захлопнул атлас: «И правда, давайте укладываться».
Марта не хранила дома открытки от старшего сына. По соображениям безопасности, она не могла держать потрепанный конверт с написанными знакомым почерком весточками даже в сейфе, в стене кабинета. Не могла она завести и ящичек с ярлычком «Берлин», в китайском комоде растрескавшегося черного лака, с бронзовыми ручками, с извивающимися, алыми драконами. Ярлычки Марта отстукивала на машинке: «Нью-Йорк, Париж, Мон-Сен-Мартен, Иерусалим».
В тонких пальцах дымилась сигарета. За раздернутыми шторами библиотеки в особняке Бромли виднелась брусничная полоска. Над морем разгорался рассвет:
– Но мне и не нужно носить открытки домой… – Марта смотрела на свои записи, – я каждую строчку помню наизусть… – несуществующая тетушка автомеханика Рабе скончалась. Сын адресовал открытки некоему Фридриху, якобы приятелю, из Западного Берлина. Весточки доставляли на безопасный ящик на городском почтамте:
– Фридрих, – Марта полистала блокнот, – адвокат Фридрих Краузе. Ладно, это потом… – Волк пожал плечами:
