– Анна носит платок, как местные женщины. Ей очень идет синий цвет… – Авраам напомнил себе, что Анна замужем, а ему остался год до пятидесяти лет:
– Она тебе еще в Негеве все ясно сказала, вы друзья и больше ничего…
По коридору затопотали детские ноги. Фрида, запыхавшись, выскочила из-за поворота. Вышитая юбка развевалась у тонких щиколоток, прикрывала костлявые коленки. Копна рыжих, кудрявых волос растрепалась, на носу и щеках высыпали веснушки:
– Папа, у нас перерыв… – девочка удивилась, – но ты должен снимать долину за городом, что будет изображать Египет… – Авраам похлопал по старой, времен войны за независимость, солдатской сумке:
– Я вернулся. Кодак внутри, а в кодаке пленка. Сегодня отдам все в проявку, завтра отправлю фотографии в Лондон, продюсерам. Я заодно съездил к пещере, то есть к месту, где она должна находиться… – Фрида вздернула нос:
– И находится, мы с Джоном все докажем… – Авраам кашлянул:
– Туда мышь не проберется, милая. Вокруг все завалено камнями… – дочь топнула ногой в запыленной сандалии:
– Ты говорил, что для историка не может быть препятствий на пути к правде о случившемся. Только Джона с Евой еще нет, а они вчера выехали из Касабланки…
Во дворе загудела машина. Лязгнули железные, тоже выкрашенные в синий цвет ворота, увенчанные щитом Давида. Фрида скакнула к окну. Перевесившись через подоконник, она замахала: «Джон! Джон! Мы здесь! Наконец-то!». Авраам едва успел удержать дочь за плечи:
– Не свались прямо в руки своему ухажеру… – смешливо сказал он. Фрида возмутилась:
– Он мне друг, вот и все…
Дочь скатилась во двор по прохладной лестнице, украшенной фотографиями Израиля. Авраам, улыбаясь, направился следом за девочкой.
Вместе с блюдом, полным горячего кускуса, Анна и Ева внесли в комнату глиняные горшки. Фрида повела носом:
– Острые баклажаны, морковка… – она умоляюще добавила:
– Ева, можно мне тоже овощей? Я не вегетарианка, но пахнет очень вкусно…
Океанский ветер играл вышитой занавеской. Полоска моря окрасилась расплавленным золотом, в устланной коврами гостиной витал аромат соли, слышался рокот волн:
– Здесь очень глубоко, – предупредила Фрида Джона, – надо нырять, а вода еще холодная… – она окинула подростка оценивающим взглядом, Джон отозвался:
– Я купался в Плимуте на Пасху. Там было холоднее, можешь не сомневаться… – они договорились пойти к морю на рассвете. Джон заставлял себя не думать о том, что кузина наденет купальник:
– Я ее видел когда мы приезжали на бар-мицву Аарона. Мы вместе плавали на тель-авивском пляже. Но нам тогда было всего десять лет… – в шестнадцать она переросла Джона. Острые ключицы усыпали веснушки, завитки рыжих волос спускались на худую спину:
– Она похожа на Полину, – понял Джон, – но у Полины глаза светлее, как у меня. Мы с ней в папу пошли. Фрида напоминает покойную тетю Эстер. Она тоже высокая, изящная, глаза у нее голубые… – поймав взгляд кузины, смутившись, он занялся кускусом и лепешками.
Ева отозвалась:
– Бери, милая, овощей на всех хватит. Еще будет миндальный пирог с розовой водой, чай с мятой, кофе… – Авраам довольно усмехнулся:
– В кибуце так не накормят. Твоя свекровь, – он подмигнул Анне, – отлично готовит, но у нас столовая, поточный метод, как говорили в СССР… – за обедом Ева рассказывала о нью-йоркской жизни. Профессор Судаков забрал у нее тяжелую сумку с письмами и подарками для Аарона:
– Я хотела все послать почтой, – объяснила девушка, – но вышло лучше, с нашей поездкой сюда…
– Он старается хотя бы раз в месяц провести с нами шабат, – заметил Авраам, – хотя у него боевое подразделение, особая бригада, «Голани». Мы сейчас не воюем, но ребята всегда настороже… – тетя Дебора снабдила Еву домашними заготовками, кашемировым шарфом и перчатками, бутылками кошерного вина, шоколадом и кексами. Хаим с Иреной сделали альбом с фотографиями и веселыми рисунками:
– Возвращайся скорей, Аарон, мы заждались… – Дебора сняла детей на балконе, рядом с оливковым деревом и опустевшей голубятней. Передавая посылку дяде Аврааму, Ева вздохнула:
– Голуби от нас улетели, но я уверена, что мы их еще увидим… – приезжая домой из Балтимора, она всегда проводила несколько часов на балконе, с чашкой кофе и сигаретой. Ева гладила узловатый ствол оливы, касалась листьев лавра:
– Она нормальная девочка, – убеждала себя Ева, – с ней все в порядке. Ринчен умер от старости, ему было почти двадцать лет. Когда его не стало, Ирена еще не родилась… – новую собаку, Корсара, Ева, тем не менее, в Нью-Йорк не привозила. Гуляя с младшей сестрой и братом в Центральном Парке, она замечала, что животные обходят Ирену стороной:
– Я все себе придумываю, – разозлилась Ева, – но я чувствую, что деревьям на балконе плохо. Я не знаю, как все объяснить… – она прибавила к сумке от тети Деборы пакет от себя. Ева съездила в кошерную гастрономию в Краун-Хайтс. Аарон получал упаковки его любимой жвачки, арахисовое масло и виноградное желе:
