– Шмуэль утверждает, что так лучше, – на плитке свистел чайник, – итальянцы никогда не моют машины для кофе… – Иосиф тоже едва удерживался от довольного, счастливого свиста:
– Мне двадцать пять, но я еще никогда такого не чувствовал… – он ополоснул щербатые чашки, – теперь понятно, что все случившееся ранее и гроша ломаного не стоит… – он мимолетно вспомнил Густи:
– Никакого сравнения с проклятой пиявкой. Она кукла, ломака, а Ева настоящая женщина, такая, какая мне и нужна…
Он не хотел подниматься с продавленной кровати, выпускать Еву из своих объятий. Приникнув к почти незаметной груди, он слушал, как бьется ее сердце. Она часто дышала, пряди темных волос разметались по тканой подушке:
– Она не строила из себя недотрогу, как другие девицы, – подумал Иосиф, – когда я ее поцеловал, она не притворялась, что поднялась ко мне за чем-то другим…
Выяснилось, что белье она все же носила. Кружевные трусики валялись на потертом ковре, рядом с испачканным полотенцем, с керамической пепельницей, полной окурков. На ободранной тумбе притулилась почти пустая бутылка местного лимонада:
– Надо забежать на рынок по дороге к особняку, – напомнил себе Иосиф, – накормить Еву жареной бараниной, с гранатовыми зернами, с перечным соусом. Марокканцы в Израиле отлично готовят мясо. Хотя нет, она вегетарианка, то есть пока. Я ее заставлю правильно питаться, мясо нужно для развития ребенка при беременности. Тогда возьму для нее овощной салат и фаршированные помидоры. Или местные пирожки, она любит сладкое…
Он оставил девушку с тарелкой фиников и орехов:
– Прости, любовь моя, больше ничего нет. Я только пару дней назад прилетел сюда… – он целовал оттопыренное ухо, – по пути на виллу мы зайдем куда-нибудь, подкрепим силы… – в серо-синих глазах плавала блаженная дымка. Взяв губами спелый финик, Иосиф наклонился над ней:
– Словно я в раю, – шептал он, – так было с Адамом и Евой, любовь моя. Не случайно тебя назвали именно Евой… – он думал о летней хупе в кибуце, об усеянном крупными звездами небе, о балдахине белого шелка:
– Столы вынесут на улицу, так всегда делают на свадьбах. Тетя Дебора прилетит из Америки с младшими. Она поведет Еву к хупе, а я пойду с дядей Авраамом… – Иосиф все решил:
– Ева закончит Еврейский Университет, она будет работать в госпитале кибуца, возиться с нашими малышами… – он забыл о Михаэле Леви:
– Ничего не случилось, – сказал себе Иосиф, – он мной больше не интересуется, а сейчас я женюсь. У дяди Авраама появятся внуки, он обрадуется… – Иосиф понял, что смутно помнит даже самого Рауффа:
– Ева меня околдовала, – усмехнулся он, – видимо, это вовсе не сказки насчет того, что и она, и ее мать не такие, как все. Я еще никогда этого не чувствовал. Поверить не могу, она моя, до конца наших дней… – он позвал из-за занавески:
– Сейчас сварю кофе, любовь моя… – что-то зашуршало, Иосиф отдернул пластик:
– Не обязательно одеваться, – весело сказал он, – скоро я сниму с тебя этот наряд… – в марокканском платке и рубахе она казалась местной женщиной:
– Только у нее светлые глаза. Она выше покойной мамы, почти мне вровень… – кузина успела надеть сандалии и вскинуть на плечо сумку:
– Мне надо вернуться к Джону, – деловито сказала она, – пациент прежде всего. Надеюсь, у тебя все получится… – она повела изящной рукой за окно, – удачи тебе, Иосиф. Увидимся… – он встал у Евы на дороге:
– Подожди. Ты должна улететь из с дядей Авраамом из Эс-Сувейры в Израиль… – девушка пожала плечами:
– Зачем? Меня ждет Маргарита в Леопольдвиле… – кое-как перехватив чашки, Иосиф взял ее за руку:
– Затем, что я тебя люблю, Ева. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я вернусь оттуда… – он тоже махнул за окно, – и мы пойдем под хупу. Ты доучишься в Израиле, станешь врачом в нашем кибуце… – она отняла ладонь. Серо-синие глаза блеснули знакомым Иосифу холодом:
– Дядя Меир так смотрел иногда… – ему стало неуютно:
– Я занимаюсь эпидемиологией, – отчеканила Ева, – и не собираюсь менять специализацию, это первое. Я не могу подвести Маргариту или врачей в Бомбее, куда я поеду после выпуска. Это второе. И я тебя не люблю, – она кивнула в сторону разоренной кровати, – не придавай такого большого значения этим вещам. Сейчас новый век, Иосиф, смотри на жизнь проще…
Хлопнула дверь. Он услышал стук ее сандалий на лестнице. Ветер с моря взвил занавеску. Иосиф высунулся в окно, но ее покрытая платком голова исчезла среди базарной толчеи. Опустив руки с чашками, он присел на кровать. В опустевшей комнате пахло мускусом и солью, с улицы донесся крик муэдзина. Пошарив по сбившемуся одеялу, найдя сигареты, он выпустил чашку. Раздался громкий треск, Иосиф едва не наступил босой ногой на осколок.
Чертыхнувшись, он глубоко затянулся сигаретой: «Все равно, она будет моей. Ничто и никто мне не помешает, обещаю».
Жестяная крыша барака на краю взлетного поля гремела под пустынным ветром.
