– Из-за приступов, – самих приступов Магдалена не помнила, – они боятся, что не успеют оказать мне помощь и я скончаюсь, не дождавшись суда… – ночью палату с ней делили все те же молчаливые медсестры. Окна в комнате не было. Крыло для опасных сумасшедших помещалось в подвале. Магдалена почти не знала района, где стояла лечебница:
– Где-то на окраине, я здесь никогда не бывала. Здание новое, комплекс выстроили после войны… – в больницу ее привезли из полицейского участка, в наручниках, в машине с затемненными стеклами. С ней почти никто не разговаривал. Деловитая дама в вязаной жакетке и очках, приехавшая в участок, оказалась представительницей органов опеки:
– Как несовершеннолетняя сирота, вы переходите под покровительство государства, – дама рассматривала Магдалену с откровенной неприязнью, – мы уполномочены принимать решения от вашего имени… – опека, удовлетворив ордер судьи, позволила врачам провести осмотр. Взяв руку Магдалены, доктор прищурился:
– Принесите фотоаппарат, – велел он, – здесь явственные следы причинения вреда самой себе… – лежа на грязном полу пустого товарного вагона, Магдалена действительно драла свои руки ногтями:
– Лучше бы я осталась на ферме и сгорела заживо, – она билась головой о доски, – лучше бы я умерла, чем услышать такое. Он мой брат, я прелюбодействовала с собственным братом. Раньше меня бы сожгли или забросали камнями… – она не могла бежать, не могла скрыться. Магдалена считала себя обязанной рассказать правду:
– Он… маэстро Авербах, то есть Генрик, должен знать, что мы семья… – девушка шевелила искусанными губами, – он вызвал карету скорой помощи потому, что растерялся, потому, что я выглядела больной. Но он обязательно приедет сюда, увидеться со мной, наймет адвоката для моей защиты… – каждый день Магдалена ждала вызова в приемную, куда допускались посетители. Полицейский комиссар в потрепанном пиджаке, с усталым лицом, объяснил, что сначала ее ждет психиатрический консилиум:
– Если вас признают невменяемой… – он помолчал, – суд не состоится. Будет вынесено решение о вашем пребывании в больнице… – о сроках он не упоминал, но Магдалена и так все понимала:
– Навсегда, это навсегда… – в картонном стакане плескался слабый кофе, – меня запрут в сумасшедший дом до конца моих дней… – по лицу комиссара она видела, что тот не верит ни одному ее слову:
– Не осталось никаких свидетелей, кроме меня, – слезы наворачивались на глаза, – тварь в черном плаще, ведьма, исчезла без следа… – каждую ночь Магдалена видела отблески огня, рушащиеся стены дома, испещренное шрамами, бесстрастное лицо:
– Она приподняла маску, – вспомнила девушка, – мама кричала, так кричала… – в голове девушки бился отчаянный голос:
– Пышка, Пышка, это ты… – она не сказала об этом комиссару, как не призналась в том, что ее мать делала во время войны:
– Не имеет значения, – Магдалена отодвинула пустой стакан, – этому тоже не поверят, как не поверили всему остальному… – врачи пока не давали ей никаких таблеток:
– Из-за консилиума, – поняла девушка, – они не хотят, чтобы лекарства влияли на меня…
Рука затряслась, медсестра внимательно взглянула на нее:
– Она боится, что у меня начнется припадок… – Магдалена сжала пальцы в кулак, – доктора сказали, что у меня эпилепсия… – она услышала и о своем навсегда потерянном голосе:
– Говорить вы сможете, – сухо заметил один из врачей, – но о пении придется забыть. Впрочем, какое пение, когда… – осекшись, он принялся заполнять ее историю болезни:
– Он имел в виду, что я умру в лечебнице, – горько подумала девушка, – но такого не случится. Генрик найдет адвоката, он обеспеченный человек. Он вырос сиротой, он не откажется от меня, я его единственная родня. Мы не виноваты в том, что произошло, мы ничего не знали…
Забрав поднос, медсестра подошла к окошечку в двери. В коридоре раздался какой-то голос, служительница повернулась:
– Брунс, – резко сказала она, – приехал представитель вашего адвоката… – женщине было брезгливо смотреть на убийцу:
– В старые времена ее бы отправили в особый центр, – медсестра начала карьеру почти тридцать лет назад именно в таком заведении, – один укол и государство избавилось бы от нахлебницы. Во временя фюрера в стране царил порядок, а сейчас у нас нет крепкой руки… – сальные волосы Брунс свисали из-под косынки, серый халат усеяли хлебные крошки. На лице цвели подростковые прыщи:
– Ей всего шестнадцать, она полвека может просидеть на всем готовом, то есть на наших налогах, – вздохнула медсестра, – и смертную казнь у нас тоже отменили… – Магдалена выпрямила спину:
– Я знала, знала, – радостно подумала девушка, – Генрик не оставил меня в беде… – кивнув, она попыталась улыбнуться: «Спасибо, уважаемая фрау».