– Вы все слышали… – он помолчал, – слышали и прочитали. Наша мама… – он запнулся, – покойная доктор Горовиц, рассказывала нам о вашей маме. Рахель Бромштейн, подпольщики ее звали Рахелькой. До войны она училась медицине в Ягеллонском университете в Кракове, потом бежала из гетто в горы, стала партизанским врачом… – старая фотография Рахельки висела в музее восстания в варшавском гетто, в кибуце Лохамей-а-Гетаот:
– Ваша мама воевала в восстании, – добавил Шмуэль, – она заведовала подпольным госпиталем. Нацисты атаковали подвал, ее ранили. Она застрелилась, чтобы не попасть к ним в руки… – воск капал на ее юбку, слезы текли по щекам:
– Мой… – она коротко дернула горлом, – мой отец, кто он… – Шмуэль развел руками:
– Неизвестно. Мама нам ничего не говорила, сестра Фелиция тоже ничего не знает… – годовалую девочку принесла в католический приют польская врач, бывшая товарка Рахели по университету:
– Она тоже уходила к партизанам, откуда не вернулась… – вздохнул Шмуэль. Женщина оставила в приюте собственноручное письмо матери Даниэлы, как на самом деле звали девочку:
– В записке сообщалось, на идиш и иврите ваше имя, имя вашей матери… – Шмуэль забрал у девушки догоревшую свечу, – дата вашего рождения, и так далее…
Мать Фелиция призналась, что по соображениям безопасности, сожгла конверт. Малышку крестили в честь святой Донаты, мученицы времен римских гонений на христиан:
– Сестры делали так со всеми еврейскими детьми, попадавшими в приют… – Шмуэль задул свечу, – а когда в сорок девятом году в Кракове появились раввины, искавшие, как говорится, Шеарит Исраэль, остатки нашего народа, вас, вместе с другими малышами, отправили в горы, якобы на отдых… – сестра Фелиция не могла вспомнить имена остальных:
– Она и пани Дануту вспомнила потому, что увидела ее в палате… – Шмуэль вертел свечу, – потом она начала заговариваться, было бесполезно спрашивать дальше… – он вздрогнул от тихого голоса девушки:
– Даниэль, это из Библии. Он пророк, выживший во рву львином… – Шмуэль кивнул:
– На иврите это имя значит: «Господь, мой судья». Ваша мать надеялась на правосудие Бога, в сорок втором году, среди тьмы нацизма… – Шмуэль не мог винить сестру Фелицию:
– Она поступала согласно нашим догматам. Детей надо было спасти, ввести в ограду католицизма, они должны были обрести жизнь вечную…
В Требнице их не крестили, но Шмуэль понял, что не знает, как поступил бы, окажись он на месте матери Фелиции:
– Я еврей, но прежде всего я христианин, католик, я слуга Божий… – он перекрестился, – но я бы, наверное, такого не сделал, как не окрестил нас дядя Виллем… – он протянул девушке сухой носовой платок:
– Не плачьте, пани Данута, – ласково сказал Шмуэль, – вы теперь не одна, вы дочь еврейского народа. Я сам еврей по рождению. Мы вам выдадим нужные документы, поезжайте в Брюссель, в израильское посольство. Я вас провожу, для удостоверения вашей личности. На следующей неделе вы сможете полететь домой… – Данута вспомнила холодные глаза Скорпиона, его небрежный голос:
– Телефон в Риме, по которому тебе надо позвонить, приехав в город… – продиктовав ей цифры, он заставил девушку несколько раз повторить номер, – это наши резиденты, они будут поддерживать с тобой связь… – Данута знала, что случится, если она не появится в Риме:
– СССР начнет искать меня и найдет… – девушка незаметно кусала губы, – Скорпион меня пристрелит за предательство. И мне не нужен Израиль, я хочу выйти замуж за Джо… – она решила, дождавшись предложения графа, снять обеты:
– Впрочем, я их пока и не приношу. Надо потянуть время, поводить СССР за нос. Заодно можно выполнить задание, переспать с отцом Кардозо… – она незаметно взглянула на священника, – Джо все равно ничего не узнает. Прелаты о таком не распространяются даже не исповеди… – высморкавшись, Данута помотала головой:
– Нет, святой отец. Я католичка, я не могу бросить нашу веру. Иисус, Матерь Божья и все святые спасли меня в горниле огненном, как я их отрину… – она расплакалась, уронив голову в ладони:
– Я хотела стать послушницей, святой отец. Не отговаривайте меня, я давно все решила… – слезы капали на лепестки белой лилии:
– Она не врет, не притворяется, – облегченно подумал Шмуэль, – будь она с Лубянки, она бы уцепилась за шанс поехать в Израиль. Нет, она честная девушка… – забрав у нее платок, пошарив по карманам, он нашел пачку бумажных салфеток:
– Не плачьте, – Шмуэль улыбнулся, – но вообще это святые слезы. Иисус и Матерь Божья ведут вас по верному пути, вы все правильно сделали… – девушка достала из кармана еще одну свечу:
– Я помолюсь, отец Кардозо, до вечерней мессы… – паломники часто ползли к алтарю в приделе Елизаветы и Виллема на коленях, опускаясь на пол храма у входа, рядом с чашей, где держали святую воду:
– Она тоже преклонила колени… – рядом с девушкой трепетало пламя свечи, – я вижу, что она опять плачет… – Шмуэль перекрестил ее дергающиеся плечи:
– Она словно цветок, – подумал священник, – такая же хрупкая… – голова девушки склонилась к полу, она перебирала розарий:
