– Почти десять лет, как мы женаты, – она шмыгнула носом, – говорят, что это опасное время. Инге молодой мужчина, он хочет детей, а я ничего не могу ему дать… – Сабина прислонила трость черного дерева к плите. На фотосессиях и интервью, на встречах с заказчиками, она избегала пользоваться костылем, как она про себя называла трость:
– Это плохо для имиджа, – вздохнула девушка, – я тоже всегда на сцене, как и Адель… – в квартире царила тишина. Генрик уехал на раннюю репетицию, Инге работал:
– Мы с ним живем, словно соседи… – Сабина незаметно вытерла лицо рукавом халата, – на вилле в Герцлии мы почти не сталкивались… – Сабина не могла заставить себя забыть об измене мужа. Женские журналы советовали не обращать на такое внимания:
– Случайные связи не могут разрушить крепкую семью, – наставлял кто-то из журналистов, – не вините вашего мужа, у него, как и у всех мужчин, другие потребности. Для женщины эта сторона брака менее важна. Думайте о детях, не лишайте их отца. Простите ему ошибку, двигайтесь дальше… – щипцы в руке Сабины задрожали:
– Мне не о ком думать. У нас нет детей и никогда не появится. Если я подам на развод, Инге согласится, он чувствует свою вину. Но он быстро женится, он великий ученый. Всегда найдется студентка, которая почтет за счастье гладить ему рубашки и рожать детей…
Сабина помнила, что ей почти тридцать:
– Даже не это главное, – она вытащила шприц на салфетку, – главное, что у меня кости держатся на стальных болтах, что после тяжелого дня я не могу ходить, – Инге носил ее в ванную на руках, – что у меня никогда не будет сына или дочки… – Адель приподняла полу шелкового, затасканного халата:
– Здесь есть свободное место… – белая кожа сестры расцветилась желтыми, синими, пурпурными пятнами:
– Я отказалась от костюмерши, – грустно заметила Адель, – иначе оперные сплетницы всем бы раззвонили, что Генрик меня бьет… – Сабина тоже носила старый байковый халатик, с выцветшими рисунками мишек и кроликов:
– Я его помню, – удивленно сказала Адель, пока Сабина набирала лекарство, – ты его сшила в пятидесятом, что ли, году… – девушка помолчала:
– У тебя такие же мерки, как в шестнадцать лет… – Сабина протерла место укола спиртом:
– Ты похудеешь, милая. Курс лечения закончится, у вас появится дитя… – она дернула губами, – и ты похудеешь… – Адель отозвалась:
– Для голоса эти десять килограмм лучше, а во время беременности все певицы звучат сильнее. Гормоны влияют на манеру пения… – она обернулась:
– У тебя легкая рука, я ничего не заметила… – Сабина вернула шприц на салфетку:
– После ее плена у нее тоже изменился голос. Я слышала, что говорил маэстро Бернстайн. Она звучала, как взрослая певица, а не как подросток… – Сабина запретила себе говорить с сестрой о том времени:
– Она отказалась от медицинского осмотра, по понятным причинам. Но не только поэтому. Может быть, у нее было дитя в Сирии. Наверное, малыш умер, она бы не оставила новорожденного в руках нацистов. Бедная Адель… – Сабина понимала, что сестра никогда не отдаст ей ребенка:
– Даже если бы он родился благодаря Инге. Я бы тоже не смогла расстаться с моим малышом. Но если мы с Инге разведемся, и такого не случится… – она услышала тихий голос сестры:
– Помнишь, когда покойный дядя Питер привез Инге в Лондон, у него случались кошмары… – Сабина кивнула:
– Король попросил его пойти к мисс Фрейд, где он все и рассказал. Кошмары прекратились, ему стало легче… – Адель взяла ее за тонкую руку:
– И сейчас станет легче, милая, что бы ни случилось. Тогда все мы были рядом с ним, а теперь это твоя обязанность. Вы не венчались, не стояли под хупой, но все равно, как сказано, в горе и радости. Он был с тобой, когда ты страдала, но страдания случаются не только с телом. Ты моя сестра… – Адель, потянувшись, обняла ее, – я все вижу по твоему лицу… – Сабина прижалась щекой к теплой щеке:
– Помнишь, когда мы только переехали в Лондон, мы спали в одной кроватке? Пауль устраивался на полу, в другой комнате жили мама и дядя Людвиг, там стояла колыбелька Аарона… Тетя Юджиния покойная привезла ее с Ганновер-сквер, в ней лежал еще дядя Питер… – Адель покачала ее:
– Томас кочевал по комнатке, он спал то с нами, то с Паулем. Мы уговорили маму завести кролика в садовом сарайчике. Мама смеялась, что у нас в семье двое толстяков, Аарон и кролик. Мы его закармливали травой. Теперь Аарон женился, как время летит… – Сабина вытерла глаза:
– Я сейчас, милая. Сейчас вернусь… – взяв трость, прихрамывая, она заторопилась к спальне:
– Адель права, легче отойти в сторону или развестись. Но я не имею права так поступать, я нужна Инге, особенно сейчас. Надо оставаться с ним до конца… – утреннее солнце играло в его рыжих волосах. Неслышно приоткрыв дверь, Сабина взглянула на потрепанную рубашку мужа:
– Он, как и я, ничего не выбрасывает. То есть я не выбрасываю, я слежу за его одеждой… – осторожно ступая по паркету, она опустила руки на плечи Инге. Сабина вдохнула знакомый запах кедра, крепкого табака, кофе. Инге, встрепенувшись, попытался подняться. Сабина усадила его на место:
