– Все прекратится… – она ворочалась на продавленной кровати, – кровь за кровь, жизнь за жизнь. Моллер ответит за свои преступления, ее отродья тоже сдохнут и все прекратится… – в подробном досье на Моллер, полученном Лаурой в Париже от якобы работника Штази, упоминалось, что муж Моллер директорствует в начальной школе в Нибюлле. Лаура решила не пользоваться железной дорогой:
– Нибюлль дыра, где каждый человек на примете. Я доберусь на поезде до Фленсбурга, где возьму напрокат машину… – кроме досье, немец снабдил Лауру ключом от ячейки автоматической камеры хранения на гамбургском вокзале. Внутри она нашла внушительную сумму денег и записку:
– Если вам понадобится транспорт, обратитесь по этому телефону… – справившись в телефонной книге, Лаура поняла, что номер принадлежит автомеханику во Фленсбурге:
– Наверняка, бывший эсэсовец, – скривилась женщина, – но мне все равно… – Лаура предполагала, что получит, как говорили они до войны, одноразовый транспорт:
– После акции я не вернусь во Фленсбург. Машина сгорит с фермой, а я пешком дойду до датской границы, там пара десятков километров…
В саквояже Лауры хранился вещевой мешок крепкого брезента, без опознавательных знаков, штаны цвета хаки и свитер образца тех, что носили британские коммандо. Купив вещи в неприметной лавке, в дальнем районе Парижа, она расплатилась наличными:
– Еще десантный нож, котелок и фонарик… – Лаура хотела зарыть вещи в лесу, миновав неохраняемую датскую границу, – в Копенгагене я появлюсь, как мадам де Лу…
Не желая рисковать, она не звонила и не отправляла телеграмм в Париж:
– С мальчиками все в порядке, – сказала себе Лаура, – через неделю я окажусь дома. Пистолет отправится в банковское хранилище… – пока браунинг Джо надежно прятался в тайнике, в подкладке ее сумки, – никто ничего не узнает. Дети считают, что я во Франции, пусть считают и дальше… – Лаура приехала в Гамбург на пароме из Роттердама. На пароме же она хотела покинуть и Копенгаген:
– Сначала направлюсь в Мальме, а потом обратно в Роттердам, надо запутать следы … – она не собиралась ходить на первое представление «Волшебной флейты». Город увешали оперными афишами:
– Генрик здесь вместе с Аделью… – афиши концертного зала сообщали о выступлении маэстро Авербаха, – и Сабина тоже приехала… – в газетах Лаура прочла о волшебной вечеринке, как именовали прием светские страницы:
– Даже на галерке мне появляться опасно, – хмыкнула женщина, – да и что мне там делать? Брунсов я увижу в уединении «Озерного приюта»… – Лаура не сомневалась, что автомеханик во Фленсбурге снабдит ее керосином и всем остальным, необходимым для акции. Отпив кофе, она склонилась над досье Моллер:
– Ферма не ее, а Брунса. Девочка, кстати, у нее не от мужа… – в папку вложили копии метрик детей Моллер. В документах Магдалены, родившейся в феврале сорок шестого года в Шварцвальде, на месте имени отца стоял прочерк:
– Она нагуляла девку от какого-нибудь эсэсовца в конце войны… – поморщилась Лаура, – впрочем, им все равно не жить. Но сначала Моллер признается мужу и детям, кто она такая на самом деле… – при нацистах герр Брунс провел десять лет в лагерях, как социал-демократ:
– Он будет рад узнать об истинном лице жены, – усмехнулась Лаура, – ради спасения своей шкуры, Моллер все, что угодно расскажет. Но никакого снисхождения, она не дождется… – в досье упоминалось, что Моллер, не пройдя денацификацию, получила от британцев новые документы:
– Она предала кого-то из высокопоставленных нацистов, – Лаура затянулась сигаретой, – ее провели по программе защиты свидетелей… – в папке она нашла машинописные отчеты со знакомой, размашистой подписью. Лаура поняла, кого ей напоминает сын Моллер:
– Здесь он тоже отметился, развратник, – зло подумала женщина, – он бросил меня до войны, а я ждала его предложения, надеялась на свадьбу… Ничего, в этом Моллер тоже признается мужу… – Лаура не намеревалась оставлять Иоганна, как звали сына Моллер, в живых:
– Иоганн, Джон, – она вскинула бровь, – не имеет значения, он отродье нацистки… – отхлебнув кофе, Лаура взглянула в окно. Высокий, светловолосый юноша, потянув на себя дверь «Моей Италии», пропустил внутрь приятеля, ниже его ростом. Ладони отчаянно зачесались, Лаура прикусила губу:
– Он похож на Ангела Смерти, Отто фон Рабе, и на Максимилиана. Ему… тому ребенку, сейчас было бы девятнадцать. Но он не выжил, он родился мертвым…
Отогнав бьющийся в ушах младенческий плач, Лаура вернулась к схеме операции.
Хозяин «Моей Италии», синьор Луиджи, как церемонно представил его Авербах, водрузил на небольшой подиум рассохшееся, купленное по дешевке пианино.
Завидев их в дверях кафе, итальянец раскрыл объятья:
– Маэстро Энрике, рад видеть вас в добром здравии! Синьорина… – он склонился над рукой Магдалены, – добро пожаловать на островок солнца среди хмурого Гамбурга… – стены кафе увешали итальянскими триколорами, яркими плакатами «Алиталии», призывающими посетить Венецию, Рим и Капри:
