– Я репетирую роль Лары для бродвейской постановки. Послушайте… – она шагнула вперед, – это словно о нас написано… – Краузе не мог двинуться с места. Низкий голос девушки, заполнив комнату, вырвался в звездное небо над Гамбургом:
– О, какая эта была любовь, вольная, небывалая ни на что не похожая! Они любили друг друга потому, что так хотели все кругом, земля под ними, небо над их головами, облака и деревья… – Краузе и не понял, как он оказался на коленях. Выронив книгу, Хана обняла его:
– Не плачьте, милый… – она поцеловала влажную щеку, – не надо. Я здесь, я с вами. Мы будем счастливы вместе, Фридрих.
Тетя Марта велела Хане не рисковать снотворным:
– Ты останешься с ним наедине, – женщина помолчала, – в таких обстоятельствах сложно незаметно добавить порошок в кофе или вино. Но я думаю, что в квартире не окажется сейфа. Ему придется держать рабочие документы на виду или, по крайней мере, не прятать их далеко… – портфель крокодиловой кожи стоял рядом с письменным столом. Осторожно пошевелившись, Хана вспомнила заминку в голосе тети:
– Ты уверена… – в Лондоне тетя затянулась сигаретой, – уверена, что ты хочешь это сделать… – сидя у армейского образца телефона, Хана прикусила губу: «Я могу, тетя Марта. Могу». Старшая женщина неожиданно ласково отозвалась:
– Я знаю, что можешь, милая. Но хочешь ли… – Хана сжала руку в кулак:
– Тетя Марта, у вас никто не спрашивал, хотите ли вы скрываться от гестапо или советской разведки. И у бабушки Анны никто не интересовался, хочет ли она прыгать с палубы корабля в зимнее море… – тетя вздохнула:
– У нас не было выбора, милая моя. Но у тебя он есть. Ни я, не кто-то другой не можем заставить тебя… – Хана прервала ее:
– Тетя, мы обо всем договорились. Я своих решений не меняю…
Неслышно высвободившись из рук Краузе, она одним движением оказалась на антикварном ковре. Вечером они задернули шторы, студия тонула в полумраке. Сквозь щелку пробивалась серая дымка. Хана бросила взгляд на его стальной ролекс, валяющийся поверх груды скомканной одежды. Белое платье распростерлось по полу, черные, лаковые шпильки закатились под обеденный стол. Часы показывали шесть утра:
– Мы только час назад, как заснули… – Хана потерла глаза, – то есть я не спала…
В недавней пьесе Беккета, «Счастливые дни» она играла женщину, засыпанную грудой песка:
– Сначала по пояс, а во втором акте по шею… – Хана присела у разоренного чемодана, – я приучала себя не двигаться, часами стоя, словно статуя. Мои сеансы у художников тоже помогли…
В Нью-Йорке, в феврале, к ней в гримерку принесли конверт. На стол выпала записка:
– Дорогая Дате, роль Винни для актрисы то же самое, что и роль Гамлета для актера. Поздравляю вас с невероятным успехом, Пегги Эшкрофт… – премьерша Old Vic, встретившись с Ханой за ланчем на Бродвее, звала ее в Лондон:
– Ваш кузен, мистер Майер, – со значением сказала актриса, – скоро выбьется в ряды серьезных режиссеров. Он поставил спектакль в Бремене у Петера Цадека, его работу хвалит Беккет… – Хана покачала головой:
– Я еще не сделала себе имя в Америке, миссис Эшкрофт. Мне надо остаться здесь… – Пегги внимательно изучала ее лицо:
– Для Голливуда вы слишком необычны, – пожала она плечами, – не знаю, кто может вас снимать. Только Хичкок или сам мистер Майер, если он изменит театру с кино. Впрочем, – она потушила сигарету, – вы еще поете рок, сейчас это в чести… – Хана оставалась в Америке не из-за рока или Голливуда:
– И не из-за президента Кеннеди… – она вытащила кодак из тайника в подкладке чемодана, – хотя с ним я встречусь. Кеннеди, Краузе… – она слышала его спокойное дыхание, – все остальные, какая разница… – Хана хотела увидеть Аарона:
– Пусть один раз, – на глаза навернулись слезы, – пусть на его хупе, но увидеть. Я никогда не выйду замуж. Какому мужчине нужна хибакуси, пережившая атомный взрыв… – она подумала, что Джо мог разорвать помолвку с Маргаритой именно из-за взрыва:
– Они оба верующие католики. Маргарита никогда бы не сделала аборт. Джо не хотел обрекать ее на судьбу матери больного ребенка… – завернувшись в черное кимоно, Хана поднялась с колен. Прежде чем приехать на набережную Августинок, новый багаж из ателье Vuitton побывал в техническом отделе Службы Внешней Документации:
– Комар носа не подточит, мадемуазель, – гордо сказал парень, доставивший чемодан Хане, – здесь тайник, фотоаппарат, запас пленки… – он смущенно вытянул из кармана потрепанную афишку:
– Автограф, мадемуазель, – техник покраснел, – не откажите в любезности… – Хана сомкнула пальцы на кодаке в кармане кимоно:
– Портфель у него не запирается… – Краузе доставал из портфеля ключи от квартиры, – фотоаппарат работает почти бесшумно… – она решила пойти в ванную:
– Там лучше освещение. Дверь я оставлю приоткрытой. Если он начнет просыпаться, я услышу и верну документы на место… – под босую ногу попалась разорванная картонная упаковка. Хана не хотела думать о прошедшей ночи:
