– То есть американцев, с которыми мы встретились в Австрии, – вздохнул Наум Исаакович, – ладно, тогда нам было не избежать общения с союзниками. Журавлев тоже разговаривал с Холландом, даже держал его в камере… – Наума Исааковича неуловимо что-то беспокоило:
– Фотографии вчерашней толпы пока не готовы… – он постучал пальцами по столу, – но понятно, что товарищ Рабе… – Эйтингон криво улыбнулся, – будет среди бунтовщиков… – его паркер вернулся к мосту. Саша заметил:
– Тузлов мелкая река, его можно перейти вброд, товарищ Котов… – Эйтингон вспомнил:
– Главный железнодорожный вокзал они не блокировали, только пригородную станцию. Но какая разница, из-за живой цепи ни один поезд сюда не доберется…
Тузлов, или Тузловка, как реку звали в городе, действительно не отличался глубиной. Посреди Новочеркасска торчал осыпающийся, когда-то величественный войсковой храм донского казачества, Вознесенский собор:
– Надо было его взорвать, вместе с памятником Ермаку и триумфальными арками, – зло подумал Наум Исаакович, – казакам нельзя доверять. Они поддерживали белое движение, воевали на стороне Гитлера. Ничего, после сегодняшнего от здешней вольницы не останется и следа… – он вскинул бровь:
– Можно. Но, уверяю тебя, один залп танкового батальона разнесет к чертям и мост и толпу бунтовщиков. Те, кто ринется в реку, станут добычей пуль мотострелков… – ручка двери задергалась. Робкий девичий голос позвал:
– Ваш завтрак, товарищи… – Наум Исаакович усмехнулся:
– Не прошло и полугода. Что поделаешь, юг. Они все здесь ленятся, черти… – Саша поднялся:
– Сидите, товарищ Котов, я за вами поухаживаю… – юноша распахнул дверь. Эйтингон даже не понял, как все случилось:
– Маша… – мальчик шагнул вперед, – Маша, что ты… – загремела посуда. Саша, схватившись за лицо, зашипел. Горячий кофе плеснул на половицы, вслед полетели вазочки со сметаной, тарелки с омлетом, рассыпалась алая клубника. Эйтингон едва успел отклониться от летевшего ему в голову стального подноса. Дверь захлопнулась перед носом пытавшегося распрямиться Саши. Поднос высадил окно, зазвенело разбитое стекло. Поскользнувшись на клубнике, Саша свалился на порог.
Подскочив к окну, хрустя осколками, Эйтингон заорал: «Задержать официантку, немедленно!».
Над разломанными кусочками соты озабоченно вилась пчела. Солнце поднялось, в траве вокруг курятника защелкали кузнечики. Черная дворняга Андрея Андреевича, стуча хвостом, положила голову на колено Джону:
– Попрошайка, – он дал псу корочку пшеничного хлеба, – меда тебе нельзя, не вздыхай так… – потрепав собаку за ушами, он повернулся к племяннику:
– Хорошо, что документы у тебя с собой… – герцог проверил паспорт, военный билет и остальные бумаги советского немца Миллера, – выходишь в эфир в последний раз, и отправляешься за нашим неприкосновенным запасом…
Оставшееся после побега из Москвы золото и купленные Машей в Ростове кольца герцог держал под полом их съемной комнаты, в жестяной банке, расписанной потускневшим горохом. При себе Джон не носил ничего, как он выражался, подозрительного. Рука потянулась к внутреннему карману рабочей куртки:
– Кроме обреза… – обрез он получил вчера от Андрея Андреевича, – но в нынешних обстоятельствах не стоит разгуливать без оружия…
По глазам племянника Джон видел, что юноша не согласен с его решением. Теодор-Генрих быстро и толково рассказал ему о жизни в ГДР, службе в армии и учебе в Москве:
– Плохо, что ты вышел из тени… – герцог затянулся папиросой, – потому что там… – он махнул в сторону центра, – тоже не дураки сидят. Здесь не Рига, прибалты наперечет. Я, например, – Джон невесело улыбнулся, – но, думаю, в Комитете узнают твой голос. И в Лондоне тоже узнают… – Генрих смутился:
– Я понимаю, что мама будет волноваться, – пробормотал юноша, – но, дядя Джон, я не мог иначе… – Джон вспомнил окопы у Мадридского университета:
– Мы с Меиром тогда были немногим старше его. Меир переходил линию фронта, а потом улегся с винтовкой рядом со мной. Он тоже не мог иначе… – герцог кисло отозвался:
– Я все понимаю, но если тебя расстреляют, то твоя мать… – он оборвал себя:
– Ладно. Никого не расстреляют, я об этом позабочусь. По крайней мере тебя… – юноша поднял голову:
– Дядя Джон, – племянник подался вперед, – но если танкисты перейдут на нашу сторону? Здесь всего двадцать пять километров до Ростова, восстание перекинется на большой город, на донбасские шахты… – Джон потушил окурок в сварганенной механиком латунной пепельнице:
– Никуда оно не перекинется, – отрезал герцог, – либо демонстрацию расстреляют сегодня на мосту, либо пропустят к зданию горкома и расстреляют на площади… – племянник все не сдавался:
– Но люди узнают, – горячо сказал Теодор-Генрих, – люди на западе узнают, что случилось… – герцог покачал поседевшей головой:
– Во-первых, тебя глушат. Во-вторых, если даже в Лондоне или Нью-Йорке тебя услышат, Новочеркасску, милый мой, от этого ни жарко, ни холодно, как говорят в России… – Джон думал о новостях, полученных от племянника:
