– Кроме обреза, у меня ничего при себе нет, – герцог пошел в начало колонны, – а у Теодора-Генриха только его документы… – бумаги Миллера были чистыми, как называл это Джон:
– В отличие от паспорта Мяги. Кепка, наверняка, опросил женщин на кухне, товарок Марии. Он знает, как нас зовут, где мы живем… – они рисковали появлением в домике посланцев от Комитета. День был жарким, над колонной метались растревоженные птицы:
– Здесь не только рабочие, – понял Джон, – здесь и женщины с детьми… – ребят из патрулей, с белыми повязками, они расставили по краям шествия:
– Пьяных вроде нет, – заметил механик Коркач, – но от молодежи попахивает водкой… – сзади раздался громкий голос:
– Бей солдат, бей коммунистов… – парня оборвали. Из середины колонны послышалось пение:
– Но мы поднимем гордо и смело, знамя борьбы за рабочее дело…
Шествие подхватило «Варшавянку». Люди двигались медленно, в полуденном воздухе висела белая пыль. За их спинами поднимались в прозрачное небо трубы заводов:
– Ни дымка не видно, – оглянулся Джон, – все производства остановились… – Коркач сказал, что агитационные патрули поработали на совесть:
– Ребята пришли в цеха, – усмехнулся механик, – но наткнулись на солдат. Никто не собирался вставать к станкам под дулами автоматов, сейчас не царское время… – слободскую станцию перекрывала живая цепь восставших:
– Там есть несколько электровозов, – вспомнил Джон, – но в городе только одна ветка… – поезда шли на юг, в Ростов, Анапу и Адлер, и на север, в Лихую и Миллерово:
Солнце припекало, Джон поскреб седой затылок:
– То есть в Москву и Сибирь. Отпускники нас, наверное, матерят по-черному. Им, разумеется, ничего не сказали, пустили составы по обходным дорогам… – Коркач наклонился к его уху:
– Ты помнишь, что один электровоз ребята начинили взрывчаткой, – спокойно заметил механик, – на крайний случай… – Джон невозмутимо кивнул:
– Думаю, – отозвался он, – что такие меры нам не понадобятся… – герцог понял, что и сам не мог бы никуда бежать:
– Выступление обречено на провал, – невесело подумал он, – но и Волк не бросил бы товарищей одних и Марта тоже бы осталась здесь. Главное, чтобы танки не открыли огонь по толпе… – до моста оставалось каких-то сто метров. Т-34 перегораживали путь в центр города:
– Я на таких машинах воевал, – Андрей Андреевич затянулся «Беломором», – механиком-водителем. От Брод и до Будапешта, четыре года в танке просидел… – песня умолкла, Коркач распорядился:
– Патрули, остановить движение колонны! Ни шага вперед без распоряжения комитета стачки… – он поправил белую повязку:
– Пойду, – Андрей Андреевич указал на танки, – поговорю с командиром. Не думаю, что сюда послали юнца. Скорее всего, офицер воевал, он меня выслушает. Я без оружия… – он поднял натруженные ладони, – они в меня не выстрелят…
Танки и БТР стояли с задраенными люками. Джон сунул кому-то из комитета забастовки обрез:
– Пойдем вместе, Андрей Андреевич. Одна голова хорошо, а две лучше… – колонна остановилась у входа на мост. Обернувшись, Джон нашел глазами племянников:
– Генрих от Марии не отходит, – он коротко улыбнулся, – здесь все понятно. Кажется, парень ей тоже по душе, то есть не кажется, а точно… – над разбитым асфальтом шоссе щебетали воробьи:
– Меир рассказывал, как они удерживали немецкие танки у Мальмеди… – вспомнил герцог, – а я не пехотинец, я видел танки только из прорези своей машины… – Т-34 стояли темными громадами, нацелив орудия на толпу. Подойдя к головному танку, Коркач замедлил шаг:
– Здесь представители комитета стачки! У нас нет оружия… – механик вскинул пустые руки над головой, то же самое сделал Джон, – нам надо поговорить с командиром части, товарищи…
Из открывшегося люка вынырнул крепкий офицер в комбинезоне и шлеме:
– Я командир, – он вытер смуглое, потное лицо, – генерал Шапошни… – голос танкиста словно сломался:
– Андрей Андреевич, – тихо сказал он, – старший сержант Коркач… – механик дернул горлом:
– Так точно, Матвей Кузьмич, то есть товарищ генерал…
После освобождения Будапешта Шапошников приехал в госпиталь, к своему механику, оправлявшемуся от ранения:
– Я вручил ему вторую «Звездочку», а он сетовал, что не сможет со мной закончить войну. Он четыре года провел в моем танке. Из экипажа, что начинал со мной на Юго-Западном фронте, у Брод, больше никто не выжил, только я и он… – Шапошников понял, что мужичок с черной повязкой, закрывавшей утерянный глаз, тоже воевал:
– Лицо у него такое. И армейская выправка видна, хотя на офицера он не похож… – неизвестный рабочий почему-то напомнил Шапошникову его австрийского знакомца, майора Горовица, из американской армии:
– Мы сдружились, – весело подумал генерал, – немало водки выпили. И водки, и виски, хотя особисты предупреждали меня, что он сотрудник разведки. Пошли они к черту, и особисты, и КГБ и товарищ Котов… – в наушниках раздался требовательный голос именно Котова:
– Приказываю поднять танки в атаку! Генерал, подтвердите распоряжение… – Шапошников спросил у одноглазого:
– Вы тоже воевали, товарищ… – ему показалось, что мужичок улыбнулся:
