– Мерзавец Рабе держит ее за руку… – лицо немца покрывала белая пыль дороги, – как он смеет, скотина… – Маша была выше товарища Генриха:
– Никакой он не товарищ… – Саша почувствовал во рту соленый привкус крови, – он шпион, его ждет закрытый трибунал и расстрел. Я влеплю пулю ему в затылок… – они не разнимали рук, девушка улыбалась:
– Он вообще смеется, – Саша ничего не мог с собой сделать, – нельзя, не смей, его надо брать живым… – сухо щелкнул затвор винтовки. Над толпой пронесся отчаянный крик:
– Товарищи, мы в ловушке! На крышах сидят снайперы! Вперед, товарищи, бей коммунистов… – темная масса людей, роняя знамена и портреты, ринулась к наглухо закрытым дверям горкома.
Генриху в глаза ударило яркое солнце, юноша попытался пошевелиться. Девичий голос успокаивающе сказал:
– Тихо, тихо, кузен. Все хорошо, пуля вас не задела… – услышав выстрел, Маша успела оттолкнуть Генриха к краю колонны:
– Но все равно нас чуть не смяли в давке… – за первым выстрелом последовали и другие, – хорошо, что я его сюда затащила…
Двери горкома партии снесли с петель. В вестибюле валялся сорванный со стены, блестящий золотом герб страны. На колосьях виднелись отпечатки запыленных ботинок. Большое зеркало раскололи, осколки едва держались в дубовой раме. Пахло порохом и гарью. Над площадью порхали клочки разорванных документов.
Маша вздрогнула от резкого звука:
– Пишущую машинку из окна выкинули, – Генрих поморгал темными ресницами, – где дядя, кузина… – Маша растерянно отозвалась:
– Не знаю. Он побежал наверх вместе со всеми… – в вестибюле было пусто. Генрих прислушался:
– Ребята где-то достали громкоговоритель… – площадь чернела людьми. С балкона доносился пьяный голос:
– Хватит власти коммунистов и КГБ! Эти… – выступающий выматерился, – забаррикадировались на последнем этаже здания, но мы их выкурим и повесим на собственных кишках. Мы пойдем на Ростов, на Москву… – толпа завыла, женщина завизжала:
– Бей милицию! Товарищи, надо освободить вчерашних арестованных из застенков… – Генрих вздохнул:
– Левченко, из стройуправления. Она вроде гуляла с Сотниковым, хоть он и женат… – Маша покраснела, – поэтому она так надрывается… – Генрих не сомневался, что никаких задержанных в отделении милиции нет:
– Всех арестованных ночью вывезли из города. И вообще надо прекратить неразбериху. Где комитет стачки? Надо остановить мародерство, отобрать у людей водку… – толпа на улице что-то неразборчиво закричала. На балконе раздался голос:
– Смотрите, что они жрут! Свиньи трескают колбасу и сыр, у них от жира лопается брюхо, а нас держат на гнилой картошке… – человек зарыдал:
– Не надо, пожалуйста, не надо… – Маша осторожно выглянула из дверей:
– Они избили кого-то из коммунистов, – поняла девушка, – держат его на коленях…
Рядом стояло ведро с отбросами. Перегнувшись через перила балкона, мужичок потряс крышкой:
– Видите, что написано? Корм для свиней! Коммунисты считают нас свиньями, теперь пусть сами жрут свои объедки… – избитому человеку силой раскрыли рот, мужичок запихнул туда горсть картофельных очистков:
– Жри, скотина, – визжали женщины, – своих детей кормишь икрой, а наши плачут от голода! Бросайте его вниз, мы его разорвем на куски… – толпа скандировала:
– Мяса! Масла! Смерть коммунистам… – вернувшись в вестибюль, Маша присела рядом с Генрихом:
– Главное, чтобы никого не тронули, – тихо сказала девушка, – хотя они… – Маша кивнула наверх, – первыми открыли огонь…
Генрих отвел глаза от сверкающих бриллиантов на ее кольце. Змейка качалась на стройной шее девушки. Маша показала ему драгоценность во время шествия:
– От папы моего, – девушка улыбнулась, – расскажите, как папа, кузен… – Генрих развел руками:
– Я давно не был дома, но, когда я еще получал весточки от мамы, все было в порядке… – он задумался, – Максим, наш с вами младший брат… – Маша невольно хихикнула, – наверное, этим летом заканчивает школу и пойдет в университет. Он весь в Волка, не любит терять времени… – Генрих тоже не намеревался рассусоливать, как любил говорить отчим:
– Когда мы выберемся отсюда, я сделаю ей предложение, – решил юноша, – она православная… – Маша рассказала ему о гибели туристической группы на Урале и о жизни в скиту, – она православная, я протестант, но это ничего не значит. Мы любим друг друга… – он все видел в глазах девушки, – и всегда будем любить… – сверху донеслись выстрелы. Маша испуганно встрепенулась:
– Надеюсь, они никого не убьют, – девушка сглотнула, – иначе, иначе… – Генрих покачал еще гудящей головой:
– Сейчас их не остановить… – он подумал о своих мечтах:
– Восстание захватит Ростов, Донбасс… Дядя Джон прав, а я дурак. Все закончится кровью, то есть заканчивается на наших глазах…
По лестнице затопотали, в вестибюль ссыпался десяток ребят со сбившимися белыми повязками. Володя Шуваев покачивался:
– Пошли в отделение милиции, вешать ментов… – он держал кувалду, – а кого мы не повесим, тому разобьем башку и выпустим мозги на асфальт… – мимоходом грохнув кувалдой по остаткам зеркала, он бросил через плечо:
