– Гудини. Покойный Алексей Иванович тогда еще не родился, а я… – он смерил Павла пристальным взглядом, – чуть постарше тебя был. В восьмом году Гудини гастролировал по России, показывал трюк с освобождением из камеры в Бутырке. Я тогда своего первого срока ждал, за воровство… – Павел понял, что Аркадию Петровичу почти семьдесят лет:
– Пришлось выйти из отставки, – коротко заметил старик, – надо принимать дела Алексея Ивановича… – он нацарапал на бумажке телефон:
– Безопасный номер, – добавил Аркадий Петрович, – позвони, если понадобится помощь. И вообще, – он повел рукой, – ты нам еще пригодишься, Гудини… – Павел оставил ему номер телефона в мастерской Неизвестного:
– Данута туда не звонила, – вздохнул он, – я набрал мэтра, проверил. Прошло два дня с нашей встречи на поплавке. Она обязательно меня найдет… – Павел надеялся, что все именно так и случится. Пить на Арбате тоже было невозможно:
– Витька не хотел туда возвращаться, ему все в квартире напоминает об отце… – Павел вовремя вспомнил о знакомце по вечеринкам в Лианозово. Художник-абстракционист работал вахтером в Историческом музее:
– Он нас впустил вечером и выпустит утром… – Павел сунул окурок в пустую консервную банку, – завтра первое ноября, в музее санитарный день. Все безопасно, нас никто не заметит… – вторая бутылка водки стояла нетронутой. Приятель опьянел после двух стаканов:
– Пусть спит… – у Павла только слегка кружилась голова, – он устал, он плакал… – Витя признался, что пьет водку в первый раз. Павел успел познакомиться с крепкой выпивкой в Лианозово:
– Пью и не пьянею, – хмыкнул юноша, – полезное умение. Аня за меня не беспокоится, она легла спать… – позвонив сестре, Павел соврал, что ночует у приятеля. Белые лучи прожекторов гуляли по булыжнику площади, скрещивались на граните Мавзолея:
– От Василия Блаженного до Исторического музея все кишит солдатами, – понял Павел, – это не просто репетиция, это что-то другое… – прожектор выхватил из темноты широкую ленту, опоясывающую Мавзолей:
– Ленин, – прочел Павел, – они оставили на надписи только имя Ленина… – парень не верил своим глазам. Все восемь лет после смерти Сталина его имя на Мавзолее казалось таким же незыблемым, как и темно-красный гранит:
– Они устроили перезахоронение, убирают его тело… – Павел вытащил пенал работы Нади, – на площадь никого не пускают, но я обязан все зарисовать… – приникнув к окошку, он стал набрасывать первый эскиз.
Мокрый снег сек лицо, летел за воротник выданной Генриху на Лубянке шинели бойца внутренних войск. Оружием их не снабдили. Не посчитавший нужным представиться комитетчик наставительно сказал курсантам Школы:
– Вы обеспечиваете порядок в ходе литерной операции на площади. Никаких… – он пощелкал пальцами, – эксцессов не ожидается. Метро закрыто, транспорт ночью не работает. Ваша задача не пускать за периметр оцепления случайных прохожих… – площадь обезопасили, по выражению офицера, со всех сторон.
Яркие лучи прожекторов резали глаза. На Мавзолее сиял белоснежный холст, затягивающий двойную надпись. Генрих стоял рядом с фанерными заграждениями, закрывающими пространство справа от Мавзолея:
– Слева такие же щиты, – понял он, – там, скорее всего, и вырыли могилу… – юноша вскинул глаза к ленте, – они быстро избавятся от имени Сталина на Мавзолее, собьют буквы. Но его хоронят у Кремлевской стены, а не сжигают тело, развеивая пепел по ветру. Хоронят, как положено, с надгробным камнем, а миллионы людей по его воле сгнили безымянными в болотах и вечной мерзлоте…
На экскурсии к Кремлевской стене Генрих видел черный камень со словами Ленина: «Горский. Друг, борец, трибун». По словам офицера из политического отдела, после объявления Александра Даниловича врагом народа плиту сняли:
– Однако двадцатый съезд партии вернул доброе имя соратника Ленина. Память о нем тоже вернулась сюда, – офицер повел рукой, – в некрополь героев революции и гражданской войны… – камень, разумеется, был только камнем:
– От Горского ничего не осталось, только пепел и дым… – Генрих сжал руку в кармане шинели, – и вообще, я об этом думаю, чтобы не вспоминать о Густи и Пауке…
Он успокаивал себя найденным после случайной встречи у Большого театра, единственно возможным, как казалось Генриху, объяснением. Кузина, выросшая в доме его матери, потерявшая отца и мачеху от рук русских, никогда бы не стала предательницей:
– Значит, она здесь с заданием, как и я… – сказал себе Генрих, вернувшись в вестибюль, – она разыгрывает увлечением товарищем Матвеевым, то есть Гурвичем… – Генрих облегченно выдохнул:
– Теперь мне будет не так тяжело, я знаю, что Густи в Москве… – он, впрочем, никак не мог связаться с кузиной:
– Она может сидеть в посольстве, где не ответили на мой сигнал тревоги, но, скорее всего, она здесь с фальшивыми советскими документами изображает уроженку Прибалтики… – он решил, что Густи где-то учится:
