— Мне сообщили… — Якимов понизил голос. — Разумеется, подобную информацию не следует передавать, но мне
Кларенс недоверчиво рассмеялся.
— Кто вам это сказал?
— Не имею права сообщить.
«Капша» был любимым рестораном Якимова в Бухаресте. Очутившись в великолепии алых ковров, плюша, хрусталя и позолоты после ледяных порывов ветра crivaţ, он почувствовал, что наконец-то вернулся домой.
На имя Кларенса был заказан столик у двойных окон, выходивших на усыпанный снегом сад. Чтобы исключить самую возможность сквозняка, между рам были положены алые шелковые подушки. Гость Кларенса, кряжистый мужчина с видом одновременно самодовольным и застенчивым, поднялся им навстречу, не улыбаясь, а увидев Якимова, нахмурился. Кларенс представил их: граф Стеффанески, князь Якимов.
— Русский? — спросил Стеффанески.
— Белый русский, дорогой мой. Британский подданный.
Стеффанески издал звук, который, очевидно, значил: «Все вы, русские, одинаковы», уселся обратно и уставился на скатерть.
— Князь Якимов бежал из Польши, — примирительно сказал Кларенс.
— Неужели? — Стеффанески поднял голову и смерил Якимова недоверчивым взглядом. — Из какой же вы части Польши?
Якимов уткнулся в меню и сообщил:
— Очень рекомендую взять лангуста в паприке. И плов с куропатками здесь просто восхитительный.
Стеффанески упорно повторил свой вопрос.
— Князь Якимов говорил, что жил у родственников, у которых там поместье, — сказал Кларенс.
— Мне бы хотелось знать их имя. Я состою в родстве со многими землевладельцами, а с остальными поддерживаю отношения.
Видя, что Стеффанески уперся намертво, Якимов попытался объясниться:
— Боюсь, что у нас вышло маленькое недопонимание. Я покинул Польшу до того, как всё началось. Работал под прикрытием, знал, что сейчас начнется суматоха, и мне приказали уехать. Я же из белых, сами понимаете. Так что, если говорить прямо, бедному старому Яки пришлось улепетывать.
Стеффанески пристально наблюдал за ним, ожидая какого-то вывода из этой истории. Когда Якимов умолк, надеясь, что предоставил достаточно объяснений, граф сказал:
— И?
— По пути я потерялся. Оказался в Венгрии. Мой друг, человек широчайшей души — граф Игнотус, — пригласил меня пожить у него. Так что на самом деле это поместье было в Венгрии.
— То есть вы въехали не через Львов и Яссы? — уточнил Стеффанески вежливо.
— Нет, отправился прямиком в Венгрию.
— Через Чехословакию?
— Разумеется, дорогой мой.
— Тогда каким же образом вы избежали немцев?
— Каких немцев?
— Вы что, умудрились с ними не встретиться?
— Как вам сказать…
Якимов умоляюще взглянул на Кларенса, который, очевидно, испытывал неловкость, слушая этот диалог. Когда Стеффанески начал требовать ответа, Кларенс вмешался:
— Он мог ехать через Закарпатье.
— Закарпатье? — Стеффанески обернулся к Кларенсу. — Там нет оккупации?
— Кажется, нет, — ответил Кларенс.
Некоторое время Стеффанески и Кларенс, не обращая внимания на Якимова, спорили, смог ли бы он безопасно преодолеть Закарпатье. Вдруг Стеффанески посетила очередная мысль:
— Это значит, что ему пришлось преодолевать Карпаты. — Он повернулся к Якимову. — Вы пересекали Карпаты?
— Откуда мне знать? — простонал Якимов. — Это был кошмар. Вы себе не представляете.
— Я не представляю? Я ездил с беженцами из Варшавы в Бухарест! Попадал под бомбежку и пулеметный обстрел! Мои друзья погибали, и я хоронил их! И я, значит, не представляю?
Махнув рукой, чтобы показать, что считает Якимова чем-то незначительным, он повернулся к Кларенсу и принялся расспрашивать его о Центре помощи Польши.
Радуясь, что его оставили в покое, Якимов сосредоточился на плове с перепелками, который им как раз принесли.
Несмотря на то что Якимов рекомендовал мозельское 1934 года и бургундское 1937-го, Кларенс заказал одну бутылку румынского красного вина. Официант принес три бутылки и поставил их рядом с Якимовым, который посмотрел на него с полнейшим пониманием.
Стеффанески рассказывал, как накануне побывал в горном польском лагере для интернированных. Подойдя к ограде из колючей проволоки, он увидел деревянные хижины, наполовину занесенные снегом. Румынский охранник у ворот отказался пустить его без разрешения дежурного офицера, а того нельзя было беспокоить, потому что у него была «сиеста». Стеффанески потребовал, чтобы охранник позвонил офицеру, но тот ответил: «Это невозможно! Офицер спит не один!»
— И вот я торчу перед лагерем битых два часа, поскольку дежурный офицер спит — и не один! Господи, как же я презираю эту страну. Все поляки до единого презирают эту страну. Иногда я думаю, что лучше было бы остаться в Польше и умереть всем вместе.
— Не могу не согласиться, дорогой мой, — вставил Якимов, наслаждаясь едой и выпивкой.
Стеффанески взглянул на него с отвращением.
— Мне казалось, — обернулся он к Кларенсу, — что мы планировали поговорить наедине.
