— Дорогая, он болен, — попытался урезонить ее Гай. — Он голоден, его выставили из дома.
— Мне всё равно. Он оскорбил тебя. Я отказываюсь его принимать.
— Когда он меня оскорбил?
— На Рождество. Он сказал, что твой лимерик плох.
— Что?! — Услышав такую нелепость, Гай расхохотался. — Послушай. Ему плохо. Я никогда раньше не видел его таким худым и больным.
— Мне всё равно. Он паразит и обжора.
— Нет, не всё равно. — Гай обнял ее за плечи и ласково встряхнул. — Мы должны помочь ему. Не потому, что он хороший человек, а потому, что он нуждается в помощи. Ты же понимаешь.
Она положила голову ему на грудь, и, радуясь этой капитуляции, он еще раз обнял ее.
— Иди в комнату. Будь с ним вежлива.
Когда Гарриет вошла в гостиную, Якимов посмотрел на нее с опаской. Он поднес ее руку к губам и сказал:
— Сама Красота пришла накормить своего бедного Яки.
Гарриет уже достаточно пришла в себя, чтобы держаться вежливо. Вопреки всему ее тронул внешний вид Якимова. Он выглядел больным, старым и голодным.
Он ел жадно и на протяжении всего обеда не сказал ни слова. Наевшись и придя в себя, он оживленно огляделся.
— Дорогой мой, — обратился он к Гаю, — у меня есть отличное предложение. Надеялся на участие моего давнего друга Добсона, но его последние недели не видно. Я всё заглядывал к нему в контору, но его секретарша почему-то твердит, что он занят. Хотел, чтобы он сделал мне югославскую транзитную визу. Тогда мне понадобится только билет на поезд, несколько тысяч и дипломатический номерной знак. На месте я сразу выкуплю свою старую «Испано-Сюизу» и приеду на ней обратно. Тот, кто профинансирует это предприятие, хорошо на нем заработает. С дипломатическими номерами можно перевозить кое-что через границу. Взять хотя бы валюту…
— Уверена, что Добсон не сделает вам дипломатические номера, — сказала Гарриет.
— Конечно сделает, дорогая. Добсон — мой старый друг, и он весьма обязан бедному Яки. И он получит свою долю. А если вы, дорогой мой, одолжите Яки несколько леев — тридцать пять тысяч, если быть точным, — я позабочусь о том, чтобы вы не остались в проигрыше.
Гай расхохотался, не воспринимая этот разговор всерьез, и сказал, что они с Гарриет на Пасху едут в горы и все деньги уйдут на эту поездку.
Якимов вздохнул и допил свой кофе.
Гай повернулся к Гарриет.
— Квартира будет стоять пустая, пока нас не будет, — сказал он. — Может быть, Яки тут поживет?
Она смерила его взглядом и холодно спросила:
— А зачем ты меня спрашиваешь?
— Он мог бы приглядеть за котенком.
— За ним будет присматривать Деспина.
— Лучше, когда в квартире живут.
— Мы уезжаем только завтра.
— У нас есть пустая комната.
— В которой нет кровати.
— Мне всё равно, дорогая моя, — с энтузиазмом вмешался в разговор Якимов. — Кресло, пол, лишний матрас. Ваш бедный старый Яки будет благодарен за приют.
Гай со значением посмотрел на Гарриет, взывая к ее совести. Она нетерпеливо вскочила.
— Очень хорошо, но пусть найдет себе другое жилье до нашего возвращения.
Она вернулась в спальню и оттуда услышала, как Гай одалживает Якимову деньги, чтобы тот расплатился с госпожой Протопопеску и вернул свои вещи.
— Вы, наверное, не сможете пойти со мной, чтобы встретиться с ней? — спросил Якимов.
Нет. Гай был способен на многое, но не на это.
Когда они ушли, Гарриет принялась бродить по дому, чувствуя себя одураченной. Она отказалась принять Дубедата, и теперь Гай перехитрил ее, не дав и шанса отказаться. Он загнал ее в угол, пользуясь ее сочувствием. Якимова ей навязали силой. Она была в ярости.
Она подошла к креслу, где спал рыжий котенок, и схватила его на руки, словно стремясь утвердиться в своих истинных чувствах.
— Я люблю тебя, — сказала она и крепко поцеловала котенка. — А больше никого не люблю.
Оттепель дошла до горной деревни Предял как раз перед приездом Принглов. Мокрый снег соскальзывал со скал и падал на дома. Гостиницы пустели: лыжники перебирались выше в горы. В субботу перед Пасхой пошел дождь.
Гаю было плевать на погоду. Он сообщил, что хочет поставить пьесу, и выбирал между «Макбетом», «Отелло» и «Троилом и Крессидой». Все три пьесы он привез с собой. Зимой он не раз упоминал об этом своем намерении, но Гарриет надеялась, что разговоры так и останутся разговорами. Теперь же стало ясно, что план начал претворяться в реальность.
— Я поставлю ее в Национальном театре, — объявил Гай.
Гарриет заглянула в «Троила и Крессиду» и увидела, что в этой пьесе двадцать восемь ролей со словами. Подобная постановка казалась малоосуществимой, и ее охватили дурные предчувствия, как после мрачного сна. Она попыталась воззвать к разуму Гая, но он со смехом отмахнулся.
— Мало кто из студентов знает английский настолько, чтобы играть Шекспира, — заметила она.
— Им достанутся самые мелкие роли. Есть же и другие люди — наши друзья, коллеги по миссии…
— Что же, ты думаешь, что у сотрудников миссии найдется время на любительский театр?
— Моя постановка не будет любительской, — просто ответил Гай.
— А костюмы! Столько денег, столько работы… а потом никто не придет.
Она говорила с такой тревогой, что он снова рассмеялся.
