Ракама поднял глаза, в которых бегали искорки.
– Я, конечно, не слишком сильно покалечил его, но уж нос-то я ему расквасил отлично.
– Могу себе представить, – Релкин видел, как Ракама боксирует на ринге. – Однако в лице семьи Радуса мы теперь нажили больших врагов.
– Ага, – согласился здоровяк Свейн. – Правда, они все равно не собирались навязываться нам в друзья.
Релкин снова взглянул на скорчившегося на койке Курфа. У бедняги тоже скоро совсем не останется друзей в подразделении, если он будет продолжать в том же духе.
Портеуса Глэйвса, запертого в подземелье под Сторожевой башней, навестил молодой доктор, который после этого пошел домой, к своей семье и жене. Санитарка вымыла пленника, одела в чистый халат и уложила отдыхать, он совсем ослабел. Его оставили на соломенном тюфяке в подземелье. Рядом поставили тарелку с едой.
За ночь он созрел, как смертоносный сыр, и странный, непривычный запах, исходящий от его тела, был сам по себе смертельным для всех, кто его вдыхал.
Лихорадка началась с первыми утренними часами. Глэйвс извивался, бредил и метался на своем соломенном тюфяке. Когда лихорадка усилилась, его тело начало дрожать.
Произошла экстраординарная вещь. Когда лихорадка усилилась, заклинание, которое лишало его разума, рассыпалось. Казалось, что он проспал долго-долго и его жизнь просто приснилась ему, а на самом деле он в ней и не участвовал. Теперь он вновь жил, чувствовал контроль над своим телом и разумом. И тут он внезапно осознал, через что прошел за последний год, с того самого момента, как он встретился с волшебником в подвале дома Вексенна.
Он понял, что эта лихорадка – его прощальный подарок Марнери, чаша чистейшего яда. Хоть это, по крайней мере, было бальзамом для его гордости: он станет источником удара, который потрясет город, отрекшийся от него, Глэйвса, из-за минутной слабости во время Урдхской кампании.
А ему просто необходимо было сесть на корабль. Этот поступок привел к нескольким убийствам, о которых он сожалел, но они были жизненно необходимы, чтобы сбежать из Урдха. Никто не мог требовать от него, чтобы он остался и подох там, как крыса в капкане. Не было смысла обвинять его в чем-либо. Он бы с удовольствием организовал фонд помощи вдовам и сиротам, все, что бы они ни попросили, лишь бы не нанести урон чести семьи Глэйвс. Послушали бы они его? О нет, его не слушали, ему угрожали судом, а потом суд и в самом деле состоялся, настоящий суд, приговор и ссылка на острова Гуано.
Конечно же, Портеус не собирался проводить свою жизнь на островах Гуано. И он был вынужден сделать рискованный шаг, чтобы вырваться на свободу.
На губах Портеуса промелькнула улыбка. Вексенн тоже попал на острова Гуано, отбывал пятнадцатилетний приговор без надежды на помилование.{10} Портеус услышал эту новость, прячась в Аубинасе, но тогда это мало что для него значило, поскольку в тот момент его сознание находилось под полным контролем Хозяина.
Настроение Портеуса изменилось, когда он вспомнил самого Хозяина. Вексенн легко отделался. День на службе у Хозяина был намного более обременительным, чем целая жизнь, проведенная в перекапывании птичьих экскрементов под палящим солнцем.
Но Хозяин сжалился над беднягой Портеусом. Он решил использовать его как оружие и освободил его для смерти. Он превратил его в зажигательный снаряд и швырнул в этот город, как в костер. Огонь, который горел в Портеусе, должен был вот-вот превратиться в пожар.
С того самого позорного момента, когда Великий вынужден был бежать с Рителта, его ярость не поколебалась ни на йоту.
Кипя от ненависти, пока медленно восстанавливалось его здоровье, он тщательно продумывал свою месть. Он подробно изучал людей Рителта и изучал их чувствительность к болезням.
Он подготовил не одну, а две чумы, которые неизбежно уничтожат множество народа. Именно такой мести он и искал. Ваакзаам видел, что люди становятся слишком многочисленными, настолько многочисленными, что мир Рителта невозможно подчинить. Однажды он почти завоевал его и считал свою победу неизбежной, но постоянно возникали бесконечные проблемы, которые выходили за рамки всяких правил. Несмотря на исследовательский интерес к этим проблемам, он их ненавидел. Они оскорбляли его эстетические чувства. Он бы предпочел расчистить пространство, заполненное городами и другими скоплениями людей. И в самом деле, самыми лучшими для него были города, от которых осталась лишь мертвая оболочка, шелуха, высохшая раковина, разрушенные башни под бледным светом жестокой и мертвой луны.
Глэйвс почувствовал, как из его глаз покатились слезы, – будто и на него обрушились крохи ужасной мести его Хозяина. Его рыдания привлекли внимание охранника. Портеус подождал, пока охранник подойдет достаточно близко, и дохнул на него.
– Мое дыхание смертельно, – сообщил он, хихикнув.
Портеус подтянулся на тюфяке, хотя в его состоянии это требовало больших усилий, наклонился вперед, просунул руку сквозь решетку и ухватил охранника за пояс.
– Эй, ты, отцепись от меня, – приказал охранник.
Портеус отпустил его и снова зарыдал.
