– Я настоял на увольнении вас со службы у моего сына, потому что мне дали понять, будто это вы виноваты в его огромных расходах. Теперь я понимаю, что слухи были раздуты, но вы не скупитесь тратить деньги. Часть из них, хотя и не все, должен признать, поступают из сундуков моего сына, которые, в свою очередь, наполняю я. Вы также не проявили мудрости в других вещах. Ваш приспешник громко орет на турнирном поле о вашем мастерстве и храбрости, вы флиртуете с женой моего старшего сына. Да, это был только флирт, но я не хочу видеть такие качества в маршале моего сына. – Он подтолкнул письма назад к Вильгельму. – Да, вас оклеветали, да, вы стали жертвой заговора, но вы и не невинный ягненок. Я говорю это, чтобы между нами не осталось недоговоренностей. Вы поняли меня.
– Прекрасно, сир, – сказал Вильгельм, поджав губы, но уверенно и решительно.
– Отлично! – Генрих устало потер сложенными указательным и средним пальцами между бровями. – Вы нужны моему сыну, и вы, вероятно, один из немногих, кто может ему сейчас помочь. Сделайте этого для него, для меня, и вы не останетесь без награды. Это я вам обещаю.
У Вильгельма скрутило живот при слове «награда». Он не знал, чувствовать себя довольным или оскорбленным.
– Каким образом вы хотите, чтобы я ему помогал, сир? Нелегко заставить его разумно смотреть на вещи, и в конце концов я буду верен ему, а не кому-то еще. Если он решит ехать в огонь, то я попытаюсь его остановить, но если не смогу, то мой долг – ехать вслед за ним.
Король невесело улыбнулся.
– Если бы это сказал кто-то другой, то я решил бы, что человек рисуется. Ваши слова, Маршал, соответствуют вашим истинным намерениям.
– Спасибо, сир… Главное, чтобы мы понимали друг друга.
Генрих рассмеялся.
– Мы достаточно понимаем друг друга. Если вы сможете привести его в чувство без оскорблений вашей драгоценной чести, сделайте это.
– А если не смогу?
Генрих посмотрел ему прямо в глаза.
– Просто оставайтесь с ним, – сказал он. – Ваше изгнание было ошибкой.
Молодой король обнял Вильгельма, как давно потерянного брата, плакал, заявлял, что он не должен был сомневаться в честности Маршала. Создавалось впечатление, что недели и месяцы гневных взглядов и гонений на Вильгельма для Генриха были не больше, чем проходящей вспышкой раздражения. Тогда она захватила его целиком, но теперь полностью забыта. Больше всего его беспокоила война против отца и Ричарда, которая шла не очень успешно. Словно раздраженный и разочарованный ребенок, он хотел, чтобы Вильгельм все исправил. О Маргарите Генрих не сказал ни слова, будто ее тоже никогда не существовало.
Вильгельм с беспокойством обнаружил, что, хотя молодой король и избавился от Адама Икебефа и его приятеля, он принял под свои знамена Джеффри де Лузиньяна. Ранулф не упомянул об этом по пути из Кельна. Вильгельм так и не простил убийства своего дяди ясным весенним утром в Пуату, кроме того, он прекрасно помнил обстоятельства, при которых попал в плен. Он не мог смириться с тем, что ему придется жить и сражаться рядом с преступником, причем доверять ему свою спину.
Де Лузиньян смотрел на вещи по-деловому.
– Твоего дядю убил мой брат, и ранил тебя тоже он, – заявил де Лузиньян. – Возможно, это было нехорошо, но все в жизни совершают ошибки и расплачиваются за них. Я не ожидаю, что мы станем друзьями, но, по крайней мере, давай заключим перемирие.
Вильгельм отказался целоваться с де Лузиньяном в честь заключения перемирия, как и жать ему руку, но все-таки кивнул, принимая предложение, перед тем как отойти от него. Нищие не могут позволить себе разборчивость, а его молодой господин слишком близко подошел к этой черте. Несмотря на темное прошлое, не приходилось сомневаться в боевых способностях Джеффри де Лузиньяна, и, действительно, удары наносил не он. Повторяя это про себя, Вильгельм смог проглотить отвращение.
Как и обычно, денег не хватало, и наемники Генриха громко жаловались, что им не заплатили. В поисках денег Генрих приступил к грабежу церкви. Вильгельм пришел в ужас от такого святотатства, а Генрих только посмеялся над ним.
– Все серебро и золото, которое собрала Церковь, идет только на украшение их часовен. Крестьяне глазеют на них, разинув рот, а священники любуются и смотрят с вожделением.
– Деньги давались Богу, – запротестовал Вильгельм. – Во славу Божью.
Они сидели в покоях Генриха в укрепленном доме, который Генрих занял. Шатры наемников стояли по всей деревне и на пастбищах за ней, напоминая спустившееся облако саранчи.
– И Бог знает, что я с ним расплачусь. Разве я не стал крестоносцем во имя Его? – Генрих показал на ярко-красные шелковые полосы, пришитые к мантии на груди. Они сразу же бросались в глаза. Молодой король насмешливо улыбнулся. -Даже два раза.
