Ономори и опомниться не успел, как откуда-то выскочили два здоровенных монаха и, заломив ему руки за спину, сунули его носом в пол и начали лупцевать гибкими бамбуковыми палками. Когда наказание окончилось, они снова молча отошли, и он понял, что они просто стояли у стены по обе стороны двери — молча и неподвижно, точно так же, как и сейчас.
Ономори молча поднялся, кипя от гнева, но не промолвил ни слова. Мрачно, исподлобья посмотрел на настоятеля и неуклюже, ненавидя себя за унижение, поклонился.
— Ты не кричал, значит, ты умеешь терпеть боль и лишения. Это хорошо. Ты сумел сдержать гнев — это тоже хорошо. Но ты не заметил послушников, значит, ты невнимателен, а это плохо. — Наставник поднялся, жестом отпустил послушников, и те, поклонившись, бесшумно вышли. — Я буду разговаривать с тобой, Ономори-ан-Мори.
Первое время было мучительнее всего, потому что это было время послушания, когда ему мог приказывать любой, и Ономори смиренно и молча выполнял приказанное. Видения не приходили. Сны тоже. Дни тянулись с тупым однообразием, и потому когда один из послушников приказал идти к наставнику, которого он с тех пор не видел, Ономори даже не понял, о чем речь.
Наставник принял его в той же келье и сказал:
— Ты научился быть смиренным, теперь будешь учиться владению телом.
С утра его вместе с молодыми монахами выгнали на двор и до конца дня заставляли стоять в непривычных и неудобных позах, терпеть боль от ударов палкой, бить других, падать и подниматься, защищаться и нападать. «Стать водой», говорили ему. Вода преодолевает все. Ономори помнил о ручье — и учился становиться водой. Со временем — а он уже терял ему счет — он стал одним из лучших в искусстве нападать и защищаться.
Но сны не приходили.
Видения тоже.
Следующей ступенью было обучение правильному дыханию, сосредоточению, отрешению от окружающего. Те из монахов, кто хорошо овладел этим искусством, в бою были намного лучше тех, кто ограничивался лишь обучением тела. Но Ономори искал в этом другого — сосредоточение порой вызывало в его душе странное тягучее ощущение, которое возникало всегда в предчувствии видения.
Но видения не приходили.
Не приходили и сны.
На исходе месяца дождей йу в обитель прибыл отец, высокородный господин Тарни-ан-Мори. Он не разговаривал с настоятелем, и Ономори поразился — почему отца не подвергли такому же испытанию, как его, или наказанию? Спохватился он уже позже и ужаснулся — как же изменился образ его мыслей. Он совсем забыл, зачем он здесь! Он забыл о добре и зле, о вопросах, о даре… Наставник в тот вечер, словно прочитав его мысли, сказал:
— Теперь ты увидел себя со стороны. Ты готов задавать вопросы, потому завтра ты начнешь следующую ступень обучения. Прежнее обучение было лишь подготовкой к вопросу «как?». Как достичь такого состояния, чтобы увидеть тогда, когда хочешь, и то, что желаешь. Далее идет вопрос «что?». И последний — «зачем?».
Так определил дальнейшее обучение наставник. При этом он так сверлил Ономори своим темным взглядом, что юноша начинал терять обретенный с таким трудом покой.
Он держал в руке лист грубой тряпичной бумаги. Помятый, неровно оторванный по верхнему краю — почему по верхнему? Нет, сейчас не время для вопросов «почему?» и «зачем?», сейчас время просто видеть и бесстрастно замечать то, что видишь.
Итак, неровно оторванный по верхнему краю листок серой тряпичной бумаги.
— Я вижу мужскую руку. Мозолистая. Рука воина. Он был раздражен и нетерпелив.
Ономори снова закрыл глаза, держа в руках обрывок.
— Это высокий человек с широким лицом, коренастый и гневливый. Это полководец высокого ранга. — Помолчал. — Мне кажется, что я прежде уже видел его.
Наставник кивает.
— Попробуй теперь услышать.
Ономори снова погружается в покой и сосредоточение. Долго молчит.
— Слышу свист стрел. Кто-то зовет. Это его имя — Тахэй-ан-Лин. — Поднимает взгляд на наставника. — Это вы?…
Он сам поражается тому, что сказал. Тахэй-ан-Лин, легендарный Красный Дракон, герой войны с северными варварами… Отец столько рассказывал о нем — еще юношей он воевал с ним под одним знаменем!
Только вот когда заходила речь о том, где сейчас Красный Дракон и какова была его судьба после окончания войн, после великих почестей, оказанных ему Золотым Государем, отец отвечал кратко — он удалился от мира, дабы приблизиться к небожителям.
А вот простонародье языкастое говорит о несправедливости государя, и бродячие лицедеи показывали пьесу в манере «ото» о неправедном государе. Ономори тайком ходил туда вместе с сыном конюха, а потом еще зашли в деревенский трактир и угощались запретной рисовой злой водой, заедая вяленой рыбой, вонючей, но страшно вкусной.
Красный Дракон. Наставник. У Ономори тяжело забилось сердце.
Наставник Молчаливый Дракон отводит взгляд и встает.
— Это так. Я был полководцем. Теперь я тот, кто есть.
— Вы сожалеете, — не успел удержаться Ономори. — Вы не хотели быть здесь!
Наставник резко оборачивается к нему.
— Ты никому не скажешь!
— Никому, — покорно говорит Ономори. Красный Дракон!
И он — живой? Он — здесь? И он — ОН! — говорит с ничтожным Ономори?
