Воющая косматая пестрая лавина вылетела навстречу серо-золотым конникам Грифонов. На холеных высоких конях с заплетенными гривами, закованные в блестящую бронзу, затянутые в серую жесткую кожу, с золотыми хвостами на шлемах, они с молчаливой надменностью, не сбив аллюра, перетекли через левый холм, разметав северную пехоту, и теперь целились на средний холм, где восседал в невозмутимом спокойствии Красный Дракон. Воющая лавина врезалась с фланга. Короткая конная схватка закружилась водоворотом, напор серо-золотых заглох. Варварские пики «юных» с красными бунчуками, столь презираемые на востоке и юге, делали свое дело. «Юный» Датуо, еще не получивший полных прав воина, совсем забыл о страхе, методично работая копьем, как его учили. «Копье длиннее любого меча, — повторял он про себя. — Копье длиннее».
Он успел еще раз повторить эти слова, вырывая копье из спины бегущего спешенного серо-золотого, когда получил стрелу в глаз.
Стрелявший же повторял слова своего командира: «Стрела достанет дальше любого копья, пнерожденные, отпрыски свиньи и гадюки, потому кто удирать задумает — сам кишки выпущу».
Но кишки ему выпустило копье «юного» Тигсао, из правой десятки Анао.
Конники, оттесненные с холма к реке, вязли в иле. Маленькие варварские коньки упорно выкарабкивались из кровавой грязи, все же вынося своих седоков, а цвет столичных Грифонов остался там, у подножия среднего холма. А на холм уже спешно поднимался пеший резерв из четырех вольных теперь торговых городов.
Еще одно пустое место заполнилось, и Красный Дракон на коне под стягами победы в конце этой цветной дороги видений стал еще четче.
Далан-ан-Эрру опять сморгнул, когда очередная стрела чиркнула по нащечнику, и покосился на Данахая. Тот словно бы не заметил. А ведь наверняка все считает — сколько раз дрогнул, сколько раз моргнул. И потом скажет отцу, что сын, мол, трус. Юный князь стиснул зубы, протолкнул в грудь сухой комок, заткнувший горло, сухим языком пропел по пересохшему нёбу. В животе противно, срамно заурчало. Данахай по-прежнему молчал.
«Сейчас мы двинемся. Вот сейчас».
Отряд на третьем, правом холме Ма-тун, стоял не двигаясь уже два часа. Сражение кипело прямо передними, но Данахай все не отдавал приказа двигаться. И это «сейчас, вот-вот» словно камень висело над мрачно молчавшим отрядом.
«Он предатель? Или сам трус?» — думал Далан-ан-Эрру, чувствуя, как страх отступает перед тоской ожидания.
Словно отвечая на его молчаливый вопрос, этот надменный от своей власти простолюдин низким своим хриплым голосом проговорил:
— Пока мы стоим здесь, вон те, — он указал рукой с нагайкой на ременной петле, — тоже не двинутся. И не ударят по нашим. Своим ничегонеделаньем мы держим их как клещами, — мрачно хмыкнул он.
— И сколько нам вот так стоять? — осмелился осведомиться Далан.
— Сколько придется, — спокойно ответил Данахай и погладил клинышек крашенной в красный цвет бороды.
Внизу резали друг друга пехотинцы в красном и серо-золотом. Данахай приложил руку домиком ко лбу и который уж раз посмотрел на откос у дамбы. Возле нее шла кровавая свалка, и, кто кого режет, кто одолевает, было совершенно непонятно. Дальний южный горизонт медленно лиловел — надвигалась полоса туч, которые завтра-послезавтра разразятся долгими дождями. Данахай посмотрел направо. И тут увидел то, чего так долго ждал. Он повернулся, щурясь на солнце, к молодому своему левому помощнику и сказал, щеря желтые винные зубы:
— Вот и наш час. — Он показал на дамбу. С той стороны реки в облаке пыли через дамбу ползла темная длинная змея. Единственное, что можно было различить, — бунчук с семью красными хвостами. — Тарни-ан-Мори. Теперь, — он повернулся к трубачу, — труби, чтоб аж жопа треснула! Вперед! — Обернулся к Далану-ан-Эрру. — Надо прикрыть дамбу, чтобы наши прошли. Иди, тебе первому.
Далан-ан-Эрру, сглотнув страх, выпрямился и двинул коня. Не оглядываясь. Даже если его люди и не пойдут за ним, он не окажется трусом. Никогда.
Наверное, умей раздавленный слизень чувствовать, он чувствовал бы себя точно так же. Тело превратилось в сплошной студень, на свет смотреть было невыносимо, двигать глазами, головой да просто думать было настолько больно, что хотелось завыть. Но вместо звука из горла толчками шла горькая едкая рвота. И сейчас он с радостью сменял бы мучительное возвращение к жизни на уютную смерть.
С ним что-то делали. Наверное, что-то правильное, делали милосердно, даже заботливо и осторожно, но Ономори ненавидел сейчас своих заботливых хранителей. С мукой подняв взгляд, он увидел то, что должен был увидеть, — в лучах заходящего солнца Красного Дракона в блеске своей славы. Победителя. В красных лучах солнца и красной чужой крови, красного с ног до головы, и конь его был красен, и меч из бесценной стали был красен, как медный меч самого простого пехотинца. Глаза его сияли, и в них отражалось алое предбуревое закатное солнце. Губы его шевелились, но Ономори слышал только навязчивый, приливающий в голову вместе с болью гул. Он понимал, что наставник и государь его спрашивает, какую он желает награду.