— Что с тобой?
— Да глаза болят. Много писал вчера вечером… Послушай, может, тебе все же лучше уехать?
Она молча уставилась на него.
— Ты что это? — медленно проговорила, не сводя с него взгляда.
«Слишком умна. И, конечно, женская интуиция… Ну, не объяснять же ей всего. Это еще опаснее. Конечно, лучше будет, если она уедет. Тогда никто и ничто не сможет помешать делу. А потом… потом я приеду за ней. У меня будет право на свой дом и спокойную жизнь».
Все должно получиться. Не может не получиться. Все рассчитано, все учтено.
Кроме тех случайностей, которые порой ломают все.
Но Единый на его стороне. Иначе и быть не может.
Он оглянулся. Ощущение уверенности, близкой победы исчезло. Вместо него холод прополз по спине, словно кто-то посмотрел на него сзади и исчез.
Никого вокруг. Наступило мертвое время.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Ничего. Просто привычка быть настороже. Это опасный город. Я боюсь за тебя.
— А я за тебя. Потому я никуда не уеду. Я уже попалась. Судьба, — она светло улыбалась. — Ты сказал — я хочу, чтобы ты вошла в мой дом хозяйкой. И. ты построил дом. И я приехала в нем жить. Все.
Солнце быстро сползло в море красной маслянистой каплей, и ночь по-кошачьи мягко прыгнула из-за окоема, не желая упустить ни единого мгновения. Огни в небесах, огни внизу Факелы и фонари в порту, вдоль Портовой улицы нижнего города. Красноватые отблески огней, смех, звон, крики — там полно харчевен, веселых домов и притонов, где курят черный дым.
— Ты любишь этот город, — негромко произнесла она. — Ты ненавидишь его и любишь.
— Наверное.
Они стояли на стене верхнего города, над откровенным пороком нижнего города. Позади них затаились в темноте садов дома верхнего города. Откуда-то доносился низкий, похожий на неровное дыхание, звон струн, высокий мужской голос вел извилистую, словно струйка дыма, мелодию, полную непривычных полутонов и дикой, дразнящей гармонии. Глухо, быстро отбивал ритм барабан. Песня тревожная, раздражающая своей чуждостью, непривычностью, невозможностью ее запомнить. Голос был напряженным, рвущимся, надрывным, терзающим душу, и она изнемогала от какого-то гнетущего предчувствия, не в силах выпутаться из тенет чужой песни.
— Это дикая земля. Древняя. Когда я ступил впервые на берега Средиземья, мне показалось, что и ветер здесь пахнет по-иному. Я вдохнул древность, ощутил какое-то родство с этой землей. Может, во всех нас когда-то просыпается кровь наших предков, пришедших отсюда? Может, потому мы возвращаемся сюда, покидая берега нашего благословенного Острова?
— Может быть… Смотри!
Цитадель, черная на фоне черного неба, выделявшаяся на нем лишь своей непрозрачностью, засветилась по краям. Небо вокруг нее словно бы присыпало мукой, а потом на шпиле с вяло обвисшим в безветрии нуменорским флагом медленно расцвела белая в прозелень луна. Голос, тянувший странную песнь, взлетел на немыслимую высоту, задрожал там и, не удержавшись, сорвался вниз, в глухой рокот барабана и тускловатый звон струн…
Луна смотрела на них бледно-зеленым оком.
«Двадцать с лишним лет назад по этим улицам текла кровь морэдайн, нашей нечестивой родни — но родни. Никуда не денешься. И эта кровь намертво спаяла Нуменор и Умбар. Потому я здесь. Потому мы все здесь. Потому у этого города до сих пор харадское лицо, и черное мораданское сердце, и темный загадочный взгляд, прекрасный и пугающий, а в сумерках в зеленом свете луны блещет кривой нож…»
Двое сидят друг напротив друга. Окна закрыты ставнями, тускло горит масляный светильник. Один — мужчина средних лет, с короткой опрятной бородкой, неприметной внешности. Да и одет скромно, как простолюдин. Но ведет себя как главный, хотя его собеседник — в котте таможенного офицера.
— Итак, — говорит старший, — ваш отчет уже отправлен в метрополию, причем не с одним курьером и не в одной копии. Все может быть, вы сами понимаете.
— А что может быть? — улыбается Орхальдор. — Даже если меня убьют, это уже ничего не изменит.
— Да, вряд ли дело уже удастся остановить. Но зато на вас могут отыграться.
— Я понял. Но кто знает обо мне? Я всего лишь таможенник. Пусть ищут.
Старший кивает.